Свободный Профсоюз Металлистов
Свободный Профсоюз Металлистов
Организация независимого профсоюзного движения
Членская организация Ассоциации профсоюзов
«Белорусский Конгресс демократических профсоюзов»


Русская революция с точки зрения трудящихся

 Давид Мандель
Профессор Квебекского
Университета
Канада
 
Октябрьская революция 1917 г. уходит своими корнями глубоко в историю и в самую структуру российского общества. Но при всей ее уникальности, она являлась неотъемлемой частью мощнейшего подъема борьбы трудящихся, захлестнувшей весь промышленный мир, и сильным эхом отозвалась в колониальных и полуколониальных странах. В меморандуме Мирной конференции в Париже 1919 г. Премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж, писал: «Вся Европа охвачена революционным настроением. Трудящиеся глубоко неудовлетворенны условиями, какими они были до войны; они полны гневом и возмущением. Массы людей с одного конца европейского континента до другого ставят под вопрос весь существующий социальный, политический и экономический строй». (J. Braunthal. History of the International, т. 1, 1864-1914. Нью-Йорк, 1961 г., стр. 168). Стоит отметить, что и Северная Америка отнюдь не была островом покоя.
 
Эти две стороны Российской революции, национальная и международная, были тесно взаимосвязаны. Рабочие и крестьяне России ожидали от революции установления буржуазной (либеральной) демократии и земельной реформы, в результате которой земля помещиков была бы роздана тем, кто ее обрабатывает. В таком виде революция в России повторила бы опыт Великой Французской революции 1789-1795 гг. Но дело было в том, что Россия и весь окружающий её мир к 1917 году сильно отличались от Франции и современного ей мира конца 18-го века. За последние 125 лет капитализм развивался стремительно, создав крупную промышленность и класс наемных трудящихся, лишенных собственных средств существования, и всецело зависящих от продажи буржуазии своей рабочей силы. И хотя Россия начала ХХ-го века отставала от Запада в этих преобразованиях, но она все-таки успела претерпеть значительные перемены. Поэтому буржуазно-демократическая революция в России могла победить только в более радикальной форме, чем Французская. Чтобы победить в России демократическая революция должна была перерасти в социалистическую, устраняя буржуазию от власти и экспроприируя ее вместе с дворянством.
 
В то же время большевики, как марксисты, понимали, что в одной России, бедной и преобладающе аграрной стране, социализм не мог быть построен. Они надеялись, что российская революция даст толчок революциям в развитых странах Запада, где социально-политические условия для социализма были уже налицо. А эти развитые страны в свою очередь помогали бы России преодолеть трудности социалистического строительства, вызванные её экономической отсталостью.
 
Такими сложными узорами переплетались внутренние и международные аспекты Русской революции. В этом очерке мы постараемся изложить внутреннюю логику развития Российской революции и объяснить, как и с какими результатами взаимодействовали эти два ее измерения.
 
Российское государство и общество на рубеже 20 века
 
Чтобы понять Российскую революцию, нужно сначала понять природу российского самодержавного государства, его взаимоотношения с главными классами общества и интересы этих классов, вытекающие из их социально-экономических и политических положений.
 
 
 
 
 
Самодержавие
Российское государство представляло собой самодержавие, и официально и на практике: вся политическая власть была сосредоточена в руках Царя. Статья 1 Основного закона Российской Империи гласила: «Император Всероссийский есть Монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться Его власти не только за страх, но и за совесть, Сам Бог повелевает". (Д. Самоквасов. Верховная самодержавная власть и основные законы Российской империи. М., 1907 г., стр. 21).
И хотя борьба трудящихся классов в годы, предшествовавшие революции 1917-го года, вынудила Николая Второго пойти на кое-какие уступки и послабления, тот до конца решительно не желал отвечать ни перед кем, а также принять существенные ограничения своей абсолютной власти. Накануне своего вынужденного отречения от престола в феврале 17-го года перед лицом восстания рабочих и солдат столицы, он так ответил послу Великобритании, умоляющему его пойти на уступки: «Хотите ли вы сказать, что я должен восстановить доверие народа ко мне, или же народ восстановит мое доверие к нему?» (G. Buchanan. My Mission to Russia. Лондон, 1923 г, т. 2, стр. 46).
 
Николай II был упрямым человеком посредственных умственных способностей, поддававшийся влиянию своей увлеченной суевериями и мистицизмом жены. Он не желал замечать те глубокие преобразования, привносимые индустриализацией в российское общество. Жестокий и склонный к насильственным репрессиям, Николай заслужил в народе прозвище «Кровавый». Это был ярый великорусский шовинист (расист), питавший особую нелюбовь к евреям, которых он делал козлами отпущения за революционные стремления всех трудящихся страны, угрожающее его власти. Он лично покровительствовал «Союзу русского народа» («Черной сотне»), предшественнику фашистских движений 20-го века, поддерживая его финансово. (Канонизация Николая второго Православной церковью после падения СССР весьма красноречиво говорит о духовном и политическом состоянии церкви, как и всего современного российского общества).
 
Аграрное общество
 
Дворянство составляло главную опору самодержавия. Выходцы дворянства традиционно заполняли высшие чины госадминистрации и армии. До освобождения крестьян в 1861 г дворянство вместе с Царем владели всей землей и всеми обрабатывавшими ее крепостными. Освобождение крестьян было предпринято Александром II главным образом для предотвращения надвигавшегося восстания. (На протяжении предыдущих веков Россия пережила четыре великих крестьянских войн.) Но другой причиной отмены крепостного права было недавнее поражение России в Крымской войне (1855-56 гг.), которое было во многом следствием экономической отсталости страны, у которой отсутствовали даже железные дороги для доставки войск к театру военных действий. Царь решил, что крепостное право сдерживает экономическое развитие страны и тем самым угрожает ее геополитическому положению, как великой державы.
 
Но поскольку дворянство являлось главной опорой самодержавия, реформа оказалась компромиссом: значительная, и зачастую лучшая, часть земли оставалась в руках дворянства (часть крестьян оказалась даже с меньшим наделом земли для обработки, чем до реформы), а крестьян заставили выкупать полученную землю. Кроме того, они не полностью освобождались, а оставались привязанными к сельской общине, носящей коллективную ответственность за выкупные платежи и за налоги. И, наконец, дворянство продолжало возглавлять местную власть и распоряжаться жизнью крестьян.
 
Крестьян, конечно, не удовлетворял этот компромисс за их счет. Они твердо придерживались убеждения, что вся земля должна перейти в распоряжение тех, кто ее обрабатывает. Еще при крепостном праве (а феодальный строй в России проявлял черты настоящего рабства, при котором крепостные продавались и покупались семьями и по одиночке) крестьяне говорили, что «Мы - ваши (т. е. господ), но земля - божья». Практика периодических переделов земли по числу едоков в общинах являлась своего рода отрицанием права частной собственности на землю.
 
Несмотря на это, отмена крепостного права улучшила жизнь большинство крестьян, и обеспечила несколько десятилетий относительного покоя в деревне. Когда молодые народовольцы пошли к крестьянам в 1870-ые годы агитировать их против самодержавия, крестьяне редко их встречали с пониманием. Пассивность крестьянства, подавляющего большинства населения страны (в 1897 г. сельские жители составляли 87,6% населения; в 1913 г. – 82%), была одной из факторов поворота народнического движения в сторону терроризма, принимавшего в основном форму покушений на ненавистных народу царских чиновников. Царь Александр II погиб от бомбы в 1881 г.
 
Однако, уже к 1890-м годам стремительный прирост сельского населения в сочетании с ограниченными возможностями занятости в городе привел к серьезному переизбытку населения, что усугубляло крестьянский земельный голод. Ограничения личной свободы, низкий технический уровень крестьянского хозяйствования, ежегодные выкупные платежи, высокая арендная плата за дополнительную землю, высокие цены (из-за таможенной политики в пользу российской промышленности) и налоги на основные потребительские товары – все это постоянно держало большую часть крестьянства на грани голода. Неурожаи 1891 и 1898 гг. вызвали страшный голод. И поскольку государство проявило полную неспособность организовать помощь голодающим, оно было вынуждено впервые разрешить образованным кругам общества независимо организоваться для помощи крестьянам.
 
Также способствовали новому подъему крестьянской борьбы повышение уровня образования сельского населения (к 1897 г. половина крестьян–мужчин до 20 лет уже были грамотными) и постепенный слом изоляции села, благодаря строительству железных дорог и переходу крестьянской молодежи в город на заработки. Эта молодежь, никогда не знавшая крепостничества, была относительно свободнее от традиционного рабского менталитета крестьян и более открыта к новым идеям. Уже к началу 20-го века настроение в деревне определенно сменилось. Крестьянские волнения росли как по числу, так и по накалу, особенно в районах, сильнее других страдавших от земельного голода. «Беспорядки» принимали форму отказа платить арендную плату, захвата помещичьих пашен и скота, порубки леса, и в крайних случаях организованных нападений на усадьбы, сопровождавшиеся их поджогами и разделом помещичьей собственности между селянами.
 
Понятно, поэтому, почему дворянство за исключением небольшой ее либеральной фракции, чьи ряды сильно поредели под впечатлением Революции 1905 года, было главной опорой самодержавия, решительно сопротивляясь демократическим реформам. При демократии власть перешла бы к крестьянскому большинству для осуществления заветной ему земельной реформы, тем самым, ликвидируя социальное и политическое господство дворянства.
 
Мощное крестьянское восстание под руководством Емельяна Пугачева (1773-74 гг.) произошло всего за 15 лет до Великой Французской революции. И Россия, и Франция были преимущественно аграрными странами. Восстания в обеих странах были направлены на свержение феодального строя. Но в России оно потерпело поражение, тогда как во Франции революция одержала победу. Главная разница заключалась в том, что французское крестьянство имело союзников в городах – буржуазию и «санкюлоты» («маленький народ» - ремесленники, лавочники, наемные трудящиеся, народная интеллигенция). Эти горожане составляли ударную силу революции в самом политическом сердце государства - в столице - и в других крупных городах. Они дали революции её программу и централизованную организацию, что было не под силу самому крестьянству.
 
Восставшие же в 1773-74 гг. российские крестьяне не находили союзников в городах. Редкие тогда российские города представляли собой скорее чисто административные центры и гарнизоны, чем центры промышленности, торговли и культуры, как во Франции. В то время ремесла в России располагались в основном в деревнях. Иностранные путешественники в 19-ом веке поражались сельским видом многих российских городов. Без союзников в городе и без ясной программы (идеологии), пугачевское восстание не могло одержать решительную победу над централизованным самодержавным государством.
 
Городское общество
 
Медленное развитие городского общества, обусловленное экономической отсталостью страны, во многом объясняет, как самодержавие смогло так долго продержаться в России. Но катализатором перемен было, как это ни парадоксально, само государство, с середины 19 века продвигавшее, в основном по военным соображениям, индустриализацию. Тем самым оно породило ту социальную силу, которая впоследствии стала его могильщиком. Но это была не буржуазия, стоящая во главе крестьянства и санкюлотов, как во Франции в конце 19-го века, а класс, который тогда еще не существовал – промышленный пролетариат.
 
Во второй половине 19-го века, особенно к его концу, практически одновременно возникли два новых городских класса в России: буржуазия – владельцы крупных фабрик и заводов, шахт, банков, строительных, транспортных и торговых предприятий - и рабочий класс, класс наемных трудящихся.
 
Российская буржуазия зависела экономически и политически от государства и, соответственно, не особенно жаждала демократических перемен. Ее экономическая зависимость была обусловлена слабостью внутреннего рынка, поскольку основная масса населения была весьма бедной. Главным заказчиком продукции тяжелой промышленности было государство (для строительства железных дорог, производства вооружений, и т. д.). Оно поддерживало высокие протекционистские тарифы, ограждая российскую промышленность от иностранной конкуренции. Оно выступало гарантом иностранных займов и само субсидировало промышленность, перекладывая основное бремя государственных финансов на трудящиеся классы. Наконец, и, пожалуй, главное, царское государство обеспечивало своим репрессивным аппаратом (полицией, охраной, армией) бесправное положение трудящихся и, соответственно, высокий уровень эксплуатации трудящихся и высокие прибыли имущим классам.
 
По этим причинам буржуазия не особенно стремилась сама к власти. На совещаниях промышленных магнатов доминировали царские чиновники, но последние со вниманием относились к их интересам. Правда, было у буржуазии маленькое либеральное крыло (особенно среди тех, кто накопил свое состояние в текстильной промышленности, единственной отрасли, развивавшейся за счет гражданского рынка). Но оно было мало влиятельным среди этого класса, за исключением короткого периода во время Революции 1905 года. Но даже тогда буржуазная либеральная оппозиция выражала скорее желание этого класса избежать народной революции.
 
Основной причиной реакционного характера российской буржуазии, несомненно, был боевой настрой российских рабочих. Работодателям совсем не улыбалась перспектива столкнуться с этим классом без поддержки царского репрессивного аппарата. Рабочий класс Российской империи, если туда включить наемных трудящихся различных отраслей народного хозяйства, составлял в 1913 г. около 18 миллионов человек (без нерабочих членов семей) в общей численности населения 159 миллионов. Но самым боевым отрядом класса были рабочие, занятые в крупной промышленности и, в меньшей мере, горняки – около 3,35 млн., и железнодорожники – около 800 тысяч. (А. Г. Рашин. Формирование рабочего класса России. М. 1958г, стр. 42, 65).
 
Однако эти цифры не отражают реальную социально-политическую силу этого класса. С конца 1890-х годов промышленные рабочие показывали себя наиболее грозным противником самодержавия и вскоре заняли передовую позицию в борьбе за демократию. Боевой дух этого класса объясняется рядом факторов. Во-первых, рабочие подвергались тяжелой эксплуатации - только квалифицированные могли себе разрешить снимать отдельную комнату или квартиру и завести семью. Остальные снимали «углы» в переполненных квартирах и бараках на окраинах городов. На работе они проводили долгие часы в изнуряющем труде (рабочий день доходил до 11-12 часов, 6 дней в неделю, хотя было довольно много религиозных праздников), часто в антисанитарных и опасных условиях. На предприятиях они подвергались унизительному деспотизму и произволу администрации, в том числе и широко распространенной практике штрафов, моральных и даже физических оскорблений. В то же время самодержавие не допускало организации трудящихся для коллективной защиты, и трудящиеся не могли рассчитывать на заступничество самого государства, которое неизбежно принимало сторону работодателей, за исключением самых вопиющих случаев нарушений.
 
Но, как известно, бедственное положение само по себе не порождает сопротивления. Оно чаще всего порождает смирение (как, например, сегодня в России). Для сопротивления нужны и развитое чувство человеческого достоинства и уверенность в возможности добиться реальных результатов путем коллективного действия. В своем исследовании о положении английских рабочих в 1840-х годах, Фридрих Энгельс отмечал, что только благодаря борьбе трудящиеся смогут избежать низведения себя до состояния рабочего скота. Не случайно тогда, что авангард рабочего движения России, умевший увлечь за собой основную массу трудящихся, составляли более квалифицированные рабочие, особенно рабочие машиностроительной отрасли. Это был самый урбанизированный слой класса, порвавший связи с деревней и освободившийся от традиционной крестьянской робости. Грамотные люди гордые своим профессиональным мастерством, они были и материально сравнительно обеспечены в том смысле, что их зарплата позволяла претендовать на более или менее человеческие условия жизни и меньше других боялись безработицы. Но они были так же бесправны как все. А «культурное общество» к ним относилось вообще как к черни. Недаром, Санкт-Петербург, который имел самую высокую концентрацию крупных металлообрабатывающих предприятий, стал центром революционного движения.
 
Развитию классового самосознания и склонности к коллективной борьбе содействовал и крупный масштаб промышленных предприятий России, объединявшие на одной площади тысячи, иногда и десятки тысяч, рабочих. Высокая концентрация рабочей силы была следствием запоздалой индустриализации, благодаря которой российская промышленность могла взять на вооружение последние методы развитого Запада, во многом перескакивая стадию мелкого ремесленного производства.
 
Запоздалый характер российской индустриализация повлиял и на идеологический облик рабочего движения, которое, с помощью социал-демократической интеллигенции, быстро попало под влияние марксизма, идеологии, сосредоточившей в себе вековой опыт классовой борьбы на Западе. Распространению марксистской идеологии содействовало и слабое влияние либерализма, находившего слабый отклик даже в среде российской буржуазии. Поэтому неизбежное ослабление идеологии царизма («самодержавие, православие и народность») среди трудящихся из-за репрессивной политики этого государства, открыло довольно широкий простор для внедрения марксистского мировоззрения. Карл Каутский, немецкий социал-демократ, до первой мировой войны общепризнанный авторитет марксизма, отмечал, что именно в России среди рабочих марксизм пустил самые глубокие корни.
 
Высокая концентрация работников на крупных предприятиях расположенных в столице и других городах, их способность парализовать экономическую жизнь страны своими солидарными выступлениями, полное их бесправие, и, наконец, их восприимчивость к классовому мировоззрению марксизма – все это содействовало становлению рабочего класса как наиболее грозного противника не только самодержавию, но и буржуазии, младшего партнера последнего. 
 
Забастовка текстильщиков Санкт-Петербурга в 1896-97 гг. была одним из первых проявлений политического потенциала рабочего класса России. Поводом конфликта, начавшегося в мае 1896 года, была невыплата заработной платы за выходные по случаю коронации Николая Второго. Однако бастующие вскоре перешли на новое политическое требование – законодательное сокращение рабочего дня с 13 до 10,5 часов. Забастовка проявила новые для рабочего движения черты: это было скоординированное, дисциплинированное выступление сразу нескольких фабрик – всего 20 тыс. человек; на каждой фабрике избрались стачкомы и представители для связи с другими фабриками; рабочие не бастующих предприятий оказывали бастующим материальную поддержку. Кроме того, в забастовке приняла участие небольшая группа марксистов, рабочих и интеллигентов (в том числе и Ленин), занимавшихся составлением и распространением листовок. Забастовка после трех недель закончилась поражением, но она вспыхнула снова в январе 1897 г. и на этот раз заставила Царя ограничить рабочий день 11,5 часами. Впервые организованное давление «снизу» заставило Царя нарушить святой принцип самодержавия и пойти на уступки народу.
 
Слово «интеллигенция» появилось впервые в России. Если придать слову объективное определение, оно означает людей, занимавших в обществе положение, требующее диплома высшего образования или его эквивалента, т. е. адвокаты, врачи, инженеры, журналисты, ученые, профессора, учителя, и т. д. Туда можно включить и студентов. Однако, как известно, в России это слово носило и моральную нагрузку: «настоящая» интеллигенция – это люди, озабоченные «проклятыми вопросами», судьбой страны и народа, ради которых готовые идти на самопожертвование.
 
Неудивительно, что значительная часть интеллигенции (в объективном смысле слова), чье число стремительно росло с индустриализацией, сопротивлялась самодержавию, как сугубо реакционной власти, враждебной любой независимой общественной инициативе и автономной организации, не говоря уже о существовании цензуры. Большинство интеллигенции было сторонником либеральных идей, и, за исключением короткого периода в 1905-ому году, не воспринимало революционных методов борьбы за демократию. Но было меньшинство, примыкающее к различным социалистическим течениям и стремящееся именно к революционному свержению самодержавия, за что оно было жестко репрессировано.
 
Если в России влияние либерализма ограничивалось в основном интеллигентским кругом, то социалистическая интеллигенция к началу 20-го века уже устанавливала контакт с рабочими и крестьянами. Социалистические партии служили своего рода школами нарождающейся рабочей, и в некоторой степени и крестьянской, интеллигенции. Во время Революции 1905 г., но особенно после, влияние разных социалистических партий на массы стало непоколебимым. На выборах в Госдуму рабочие голосовали почти исключительно за кандидатов от социалистических партий.
 
Национальные меньшинства
 
Россия была многонациональной империей, в которой русские составляли 44% населения по результатам переписи 1897 г. Украинцы составляли 18%, различные тюркоязычные народности (в большинстве своем мусульмане и кочевники) – 11%, поляки - 7%, белорусы - 5%, евреи - 4%, финны - 2,7%. Было еще множество более мелких национальностей. Нерусские национальности в своем большинстве проживали относительно компактно по окраинам империи. В центральной части России и в крупных городах империи население было преимущественно русским и русскоязычным.
 
Социалисты называли Российскую империю «тюрьмой народов» из-за отказа власти предоставлять минимальную автономию национальным меньшинствам и из-за ее политики дискриминации, включая и насильственное «обрусение» и обращения в православие. Поскольку преобладающую часть населения национальных меньшинств составляли крестьяне, для которых земельная реформа, а не национальное утверждение, представляла главный интерес, носителями национальной идеи были интеллигенция и мелкая буржуазия. Но где классовый и национальный антагонизм переплетались, как например в Латвии, где дворянство было немецкого происхождения, ситуация была особенно взрывоопасной.
 
Национальные движения не были движущей силы революции. Однако то, что в различных революционных партиях выходцев из национальных меньшинств было непропорционально много, показывает, что протест против национального угнетения внес свой вклад в революционное движение. Опрос, проведенный в 1910 г., обнаружил, что 80% студентов еврейской и кавказских национальностей, участвовали в различных левых партиях. (G. Kiss. Die gesellschaftpoliticsche Rolle der Studentenbewengun im verrrevolutionaren Russland. Мюнхен, 1963 г., стр. 97-98).
 
Партии
 
            Политические партии царской России можно условно разделить на две группы. Первая группа ждала демократических перемен только революционным путем. В эту группу входили все социалистические партии. Они опирались на трудящиеся классы и на радикальную часть интеллигенции. Вторая группа, состоящая из несоциалистических (буржуазных) партий, отвергала революционные методы - большинство из них отвергало и демократию. Эти партии опирались на имущие классы и на нерадикальное большинство интеллигенции. Четкое классовое деление партий было выдающейся чертой дореволюционной политической ситуации. Только интеллигенция находилась по обеим сторонам социально-политической пропасти, хотя подавляющая ее часть себя отождествляла с интересами имущих классов.
 
            Поскольку политические партии могли впервые легально существовать  благодаря Революции 1905 г., а до этого действовали только революционные партии, хотя неформальный предшественник либеральной партии конституционных демократов (кадетов) был основан подпольно уже в 1902 г., Партия кадетов являлась как бы подвешенной между имущими классами, в основном реакционными, с одной стороны, и революционно склонными трудящимися классами, с другой. Например, по важнейшему вопросу земельной реформы программа партии призывала к справедливой компенсации экспроприированным помещикам. Но такая позиция не могла удовлетворить ни помещиков, для которых потеря земли, пусть даже с компенсацией, была равна социальной смерти как господствующего класса, ни крестьян, которые и слышать не хотели о компенсации, поскольку земля по праву должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Только за короткий промежуток времени во время Революции 1905 года кадеты признавали приемлемыми революционные методы борьбы.
 
            Правее от Кадетов находились Октябристы, называвшие себя так в честь Октябрьского манифеста Царя 1905 года. Этот манифест даровал народ политические свободы и законодательное собрание с ограниченными полномочиями и в высшей степени искаженное избирательное право в пользу имущих классов. Дальше к демократии Октябристы, партия популярная среди промышленной буржуазии, не желали идти, хотя накануне Мировой войны они отступали от традиционной своей поддержки дискредитированному царскому правительству. На крайнем правом фланге спектра был Союз русского народа (Черная сотня), реакционная, монархическая партия, пользовавшаяся, как выше отмечалось, покровительством Царя.
 
            Социалисты были представлены двумя идеологическими течениями. Народники (популисты) опирались главным образом на крестьянство, но активно работали и среди городских трудящихся. Зато политической базой марксистского течения были почти исключительно городские трудящиеся, преимущественно фабрично-заводской пролетариат. Только в Грузии марксисты пользовались значительным влиянием среди крестьянства.
 
            Ни идеология, ни организация главной народнической партии - Социалистов-революционеров (эсеров) - не отличались особой последовательностью. Партия вообще считала крестьянство движущей силой революции, задача которой была установить демократию, социализировать землю, отдавая ее в распоряжении крестьян согласно их потребностям, и установить восьмичасовой рабочий день. С течением времени развитие коллективных форм производства в деревне и в городе открыло бы путь к социализму. Левое же крыло партии (максималисты) считало социализм непосредственной задачей предстоящей революции. 
 
            Кроме установки на крестьян, эсеры отличались своей склонностью к террористическим методам, главным образом покушениям на ненавистных государственных деятелей. Целью террора (задача самостоятельной боевой группы внутри партии) была дезорганизация врага, просвещение народа путем подрыва престижа власти, и защита партии. В разгаре Революции 1905 г., с ноября 1905 г. по октябрь 1906 г., было убито или ранено 3611 государс твенных чиновников разного ранга, большей частью руками эсеров. Несколько покушений былосовершено на премьер-министра П. А. Столыпина, считавшегося главным автором кровавого подавления Революции 1905 г., пока не удалось, наконец, его убить в 1911 г.
 
            Социал-демократы, искавшие свою базу главным образом в городском рабочем классе, считали предстоящую революцию буржуазно-демократической, не социалистической. Как марксисты, они считали невозможным построить социализм в бедной стране, поскольку стремление установить равенство в условиях всеобщей нищеты неизбежно порождает неравенство в новых формах. К тому же наемные эксплуатируемые трудящиеся, рабочий класс, объективно заинтересованные в коллективном управлении экономикой, не владели частной собственности и поэтому не стремились ее защищать, составляли в России лишь меньшинство населения. Что касается крестьян, несмотря на некоторые их коллективистские традиции, они стремились к индивидуальной обработке земли, если не к формальной частной собственности на нее.
 
            Несмотря на общность идеологической установки, социал-демократы разделились на две фракции, впоследствии ставших партиями – на меньшевиков и большевиков. Первоначальный раскол произошел на втором съезде Российской социал-демократической рабочей партии в 1903 г. из-за разногласий по организационным вопросам. Но как часто бывает в политической жизни, истинная природа раскола выяснилось только потом, после поражения Революции 1905 г. (См. ниже «Уроки поражения»). Существенных организационных разногласий на самом деле не было. Распространенное представление о большевиках как о строго дисциплинированной («ленинской») организации профессиональных революционеров не соответствует исторической действительности. Несомненно, когда воцарилась реакция и активисты партии могли ожидать ареста в среднем всего по истечении трех месяцев после начала подпольной деятельности, партия делала акцент на дисциплину, и ее членство ограничивалось самыми твердыми революционерами, хотя даже тогда большинство членов партии составляли рабочие. Но в периоды, когда революционная борьба расширяла поле легальной деятельности (1905-09 гг., 1912-14 гг., 1917 г.) большевистская партия функционировала не менее открыто и демократично чем меньшевистская, допуская свободную дискуссию и большую меру местной инициативы. Это была не элитарная группа профессиональных революционеров, а плотью от плоти рабочего класса. Это и был главный источник ее силы. 
 
            Хотя Россия дала миру Михаила Бакунина и Петра Кропоткина, двух выдающихся теоретиков анархизма, характерной чертой которого было недоверие к государству в любой его форме, отказ от партийной организации, от участия в выборах в пользу «прямого действия», особенно общих забастовок и восстаний, эта идеологическая установка не пользовалась значительной поддержкой среди рабочих. Она находила больше откликов среди моряков и крестьян, особенно в гражданскую войну 1918-21 гг.  
 
Революция 1905-07 гг. - «генеральная репетиция» перед 1917 г.
 
            Революция 1905 г. была первой в Европе со времени Парижской коммуны 1871 г., когда рабочие вместе с остальным «малым людом» французской столицы установили подлинную народную демократию в этом городе. Революция 1905 г. произошла вслед за тремя десятилетиями бурного развития профсоюзного и социалистического движений в развитых странах и открыла самый революционный до сих пор век в истории человечества.
 
            Ленин назвал революцию, начавшуюся в январе 1905 г. и окончательно подавленную только к середине 1907 г., «генеральной репетицией» революции 1917-го года. Это был период интенсивной политической активности народа, многократно ускорявший политическое просвещение всех классов. Благодаря этому конкретному опыту, они избавились от прежних иллюзий друг о друге и лучше понимали, кто является настоящим союзником и кто – противником. Без этого опыта социалистической революции в октябре 1917 г. наверняка не было бы. Отсутствие такого опыта на Западе играло значительную роль в поражении послевоенного революционного подъема. Даже там, где контрреволюция не сразу победила, как в Германии и Австрии, трудящимся дальше буржуазной демократии не удалось продвинуться.
 
 
Накануне   (нужна ли здесь рамка? Я ее убрал - ЗВИ)
 
            В 1901 и 1902 гг. студентами-революционерами были убиты соответственно Министр образования и Министр внутренних дел, что ознаменовало возрождение студенческого движения после крупных забастовок и демонстраций 1899 г. В 1902 г. крестьянские волнения начались в центральном Поволжье и на Украине. Заодно набрало силу рабочее движение. Летом 1903 г. беспрецедентная по масштабам волна забастовок, в которых социал-демократические комитеты играли активную роль, покатилась по южной части империи, побуждая губернаторов ввести всего 160 000 войск - беспрецедентное количество. Забастовщики выдвигали экономические требования, обращенные к работодателям, и политические требования к властям. Размеры волнений, охвативших и национальные меньшинства, главным образом поляков и финнов, были столь велики, что к 1904 г. большая часть империи находилась в той или иной форме на военном положении.
 
            В этой беспокойной обстановке в январе 1904 г. началась война между Россией и Японией. Незадолго до этого, сверх реакционный Министр внутренних дел, В. К. фон Плеве, утверждал, докладывая Главнокомандующему: «Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война». (В. Серов. Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. Москва, 2003 г.). Но он, видимо, передумал перед самым началом войны. И совершенно справедливо, поскольку война оказалась весьма неудачной для России. А это было совершенно неожиданно, поскольку Россия считала себя великой европейской державой, а Японию - всего лишь азиатской выскочкой. (В начале войны националистическая пресса потешалась над японскими войсками, уверяя народ, что «шапками закидаем» и одолеем врага.) Поэтому война лишь усугубляла внутренний кризис, поскольку репрессивный курс правительства оставался неизменным. Даже некоторые либералы стали желать поражения России, надеясь, что оно даст толчок внутренним реформам. А что касается фон Плеве, то эсеровская бомба его скосила в июле 1904 г.
            Убийство фон Плеве, новость о которой общественность приняла с не скрываемой радостью, подействовало на Царя. На место Плеве он назначил довольно умеренного дворянина, князя П. Дм. Святополка-Мирского, который открыл для России период сравнительного либерализма, известного под названием «осенняя весна». Он объявил частичную амнистию, отменил телесные наказания, и аннулировал часть долговых платежей крестьян. Между тем, пока рабочие продолжали митинговать и бастовать, а террористы бросать бомбы, либералы в городах, в основном из лиц свободных профессий, стали подражать действиям своих французских коллег кануна Революции 1848 г.: они организовывали банкеты, на которых выражали свою оппозицию режиму и поддержку демократическим реформам. Сельские же либералы - учителя, члены свободных профессий и земское дворянство - организовали всероссийскую конференцию, которая выдвинула требование демократических свобод, не решаясь, однако, требовать демократической власти. Но Царь оставался непоколебимым.
 
Кровавое воскресенье
 
            Кроме установки на крестьян, эсеры отличались своей склонностью к террористическим методам, главным образом покушениям на ненавистных государственных деятелей. Целью террора (задача самостоятельной боевой группы внутри партии) была дезорганизация врага, просвещение народа путем подрыва престижа власти, и защита партии. В разгаре Революции 1905 г., с ноября 1905 г. по октябрь 1906 г., было убито или ранено 3611 государс твенных чиновников разного ранга, большей частью руками эсеров. Несколько покушений былосовершено на премьер-министра П. А. Столыпина, считавшегося главным автором кровавого подавления Революции 1905 г., пока не удалось, наконец, его убить в 1911 г.
Гапон работал миссионером среди рабочих столицы, когда полиция его заметила и завербовала в надежде, что он сможет отвлечь рабочих от политики и направить на путь чисто экономических реформ. В 1904 г. власти даже разрешили ему организовать Собрание русских фабрично-заводских рабочих, своеобразную смесь общества взаимопомощи и профсоюза, которое создало ячейки на большинстве крупных предприятий.
 
            Но события вышли из-под контроля, когда четыре члена Собрания, рабочие крупнейшего Путиловского завода (на нем работало тогда 13 000 человек), были уволены, а начальство отказало Гапону в его просьбе их восстановить. Тогда поп организовал забастовку, к 3-ему январю полностью остановившую завод. Первоначальные требования рабочих, кроме восстановления уволенных товарищей, были чисто экономическими, но они вскоре стали требовать и демократии. Забастовка быстро распространилась на другие предприятия, и к восьмому январю отказались работать уже 118 000 человек. Гапон тогда сочинил петицию, довольно чудную смесь покорного ходатайства «доброму царю», обманутому своими чиновниками, и радикальных социальных и политических требований, опиравшихся на трезвом описании положения рабочих. Гапон заранее сообщил Царю о предстоящем шествии и о его мирных намерениях.
 
            Но в качестве единственного ответа Царь приказал привести войска в боевую готовность и расставить их по ключевым точкам столицы. 9-го января, отправившись с разных концов города в направлении Зимнего дворца, по дороге рабочие и члены их семей были скошены без предупреждения казацкими саблями и залпами пехотных частей. Было убито или ранено свыше тысячи человек.
 
            Один этот кровавый акт окончательно рассеял все остатки легитимности Царя в глазах рабочих и в разной степени отчуждал от власти большую часть населения. По поводу этого преступления Ленин отмечал: «Рабочий класс получил великий урок гражданской войны; революционное воспитание пролетариата за один день шагнуло вперед так, как оно не могло бы шагнуть в месяцы и годы серой, будничной, забитой жизни». (Ленин, ПСС. Издание 5-ое, т. 9, стр. 201-204). Именно с этого момента стали по-серьезному крепнуть связи социалистических партий с рабочими.
 
            Из столицы политическое забастовочное движение распространилось по империи, впервые вовлекая и трудящихся непромышленных отраслей. В течение более двух последующих лет Россия была потрясена забастовками, демонстрациями, уличными боями между рабочими и властями, крестьянскими восстаниями, солдатскими мятежами, студенческими волнениями, и, конечно, террористическими покушениями. 
 
Царь неохотно пришел к выводу, что не делать уступок больше нельзя. Но то, что он предложил, оказалось весьма скромным: выборы делегатов от предприятий в комиссию, задача которой было предложить меры по улучшению положения рабочих. Но большинство делегатов оказалось социал-демократами или сочувствующими им, и они потребовали свободы слова и собраний, освобождения уже арестованных делегатов. Когда эти требования были отвергнуты, делегаты решили бойкотировать комиссию, и призвали рабочих продолжать борьбу за восьмичасовой рабочий день, страхование здоровья, демократию, и прекращение войны. На следующий день правительство распустило комиссию, положив конец единственной попытке самодержавия установить контакт с движением рабочих. Позже, в феврале, Царь как будто выразил готовность допустить участие представителей народа в выработке проектов законов, но из этого тоже ничего не вышло.
 
Крестьяне не сразу отреагировали на Кровавое воскресенье, отчасти из-за своей изолированности, но и потому что они выжидали, чтобы выяснить, насколько ослаблена репрессивная мощь государства. Но уже к лету было зарегистрировано свыше 500 «беспорядков», большей частью забастовки и отказы платить арендую плату, незаконные вырубки леса, пользование помещичьих лугов и отдельные случаи поджога. Время разграбления помещичьих усадеб и захвата земель еще не наступило. В июле недавно созданный Крестьянский союз провел общероссийскую конференцию, в которой участвовали делегаты от 22 губерний. Конференция постановила, что земля должна быть в общественной собственности всего народа и потребовала созыва учредительного собрания. Это было первое организованное политическое выступление крестьян на национальном уровне.
 
            Либералы также претерпели радикализацию. В мае 1905 г., различными профессиональными и национальными группами был учрежден Союз союзов, призывавший к установлению демократии любыми путями, вплоть до терроризма. Сельские либералы тоже сдвинулись влево, требуя созыва учредительного собрания, но с разделением полномочий с Царем.
 
            Даже промышленники, потрясенные неспособностью власти сдерживать забастовочное движение и обеспечить порядок, разочаровались в полицейских репрессиях, как способе решения проблемы и призывали правительство к примирению с рабочими для избежания революции. Они призывали к установлению конституционного режима, не решаясь требовать подлинной демократии.
 
            В ответ на подъем оппозиции почти во всех слоях общества, Царь издал указ в августе 1905 г. об учреждении Государственной думы, консультативного органа для участия в подготовке законов и надзора за государственными финансами. Предложенное избирательное право было неравным и исключало людей без собственного жилья или другой собственности, т. е. подавляющую часть городского и сельского пролетариата и большую часть интеллигенции. Кроме того, Царь наделил себя правом единолично созывать или распускать Думу.
 
Эта скудная уступка, обнародованная, когда уже заключался мир с Японией (что освободило новые войска для репрессивных операций) и в период затишья в забастовочном движении, подействовала на политическое настроение промышленной буржуазии, проявлявшей уже склонность возобновить свою традиционную поддержку власти. Указ вызвал и некоторое колебание среди либералов, которые разделились на два лагеря по вопросу об отношении к нему: отвергнуть его или сотрудничать с Царем, в надежде добиться новых уступок. В основе этого колебания лежал глубокий страх либералов перед народной революцией, которая придала бы мобилизованным, победоносным рабочим и крестьянам слишком много влияния на новую власть. Что касается промышленников, то если они и желали политических перемен, то исключительно для того, чтобы власть могла эффективнее сохранять порядок, защищать их собственность и прибыли, и для увеличения собственного политического влияния в государстве. Хотя либералы стремились к более радикальным реформам, чем промышленники, они разделяли их страх перед «необузданными массами» и сами стремились к власти.
 
Октябрьский манифест и «Дни свободы»: углубление классового разделения
 
            Но уже месяц спустя по России покатилась новая волна рабочих протестов, которая, как казалось, обратила вспять наметившийся раскол в рядах оппозиции самодержавию. На самом деле, непосредственным последствием нового подъема борьбы рабочих было небывалое до тех пор единство всех политически активных элементов общества против самодержавия. Однако это продолжалось недолго.
 
            19-го сентября 1905 г. московские печатники забастовали. Реагируя на полицейские репрессии против печатников, рабочие других отраслей к ним присоединились. В Петербурге печатники объявили забастовку солидарности, и к ним тоже присоединились рабочие нескольких промышленных предприятий. Когда казалось, что стачечная волна идет уже на убыль, железнодорожники дружно парализовали практически все железнодорожное сообщение империи. Оттуда забастовка перекинулась на все отрасли экономики, вовлекая в свой водоворот и студентов и работников-интеллигентов. На передний план вышли политические, демократические требования, оставляя позади экономические заботы. Забастовщики искали оружия, сооружали баррикады, участвовали в уличных боях с силами правопорядка. Однако следующий логический шаг - вооруженное восстание – не был сделан.  
 
            Новый подъем борьбы трудящихся имел радикализирующее воздействие на либералов и промышленников. На своем учредительном съезде кадетская партия заявила о своей полной солидарности с забастовщиками. Союз союзов содействовал участию интеллигентских работников в стачечном движении. Что же касается промышленников, они открывали свои предприятия забастовщикам для проведения собраний и даже продолжали платить зарплату рабочим во время забастовки.
           
            Масштаб и мощь движения парализовали власть, поставленную между выбором репрессий, когда результат был непредсказуем, и что могло бы провоцировать полномасштабное восстание, и новыми уступками. Царь очень неохотно выбрал второе и манифестом 17-го октября 1905 г. он даровал политические свободы, распространил избирательное право на ранее исключенные группы, и преобразовал Думу из совещательного органа в законодательный. Правительство также объявило амнистию, отменило выкупные платежи крестьян, и либерализовало цензуру.
 
            Но эти уступки носили чисто тактический характер. Царь был намерен их отобрать при первом возможном случае. Практически одновременно с обнародованием манифеста, правительство по-разному инициировало, организовало или допускало широкомасштабную волну антиеврейских погромов, во время которых участники кричали «Бей жидов, спасай Россию!». Замыслом властей было отвлечь народный гнев от себя и направить его против беззащитного меньшинства. Во время погромов, обычно начинавшихся с патриотического шествия под охраной полиции и с попом во главе, убито было несколько тысяч человек и ранено гораздо больше во всех больших и малых городах черты оседлости, за которой самодержавие ограничивало место жительства евреев. Относительно погромов, в письме к своей жене, Царь охарактеризовал их как реакцию народа на «нахальство» социалистов и революционеров, отмечая, что «поскольку евреи составляют девять десятых из бузотеров, народный гнев обращен против них». . J. Bing (ред). The Letters of Tsar Nicolas and Empress Marie. Лондон, 1927 г, стр. 190-191). Волна погромов послужила сигналом наиболее реакционным элементам общества, до того относительно тихим, заниматься своей организацией. Осенью они учредили Союз русского народа.
 
            Однако режим все еще не был в состоянии перейти в открытое контрнаступление. Состояние равновесия революционных и контрреволюционных сил продолжалось до декабря 1905 г. и дало стране «дни свободы». Впервые за историю российского государства люди могли свободно собираться, создавать независимые организации, свободно высказываться и печататься.  
 
            Новые уступки Царя вновь открыли и углубили раскол в рядах оппозиции. Рабочие явно не были укрощены, хотя на некоторое время их забастовочное бремя несколько утихло. Их целью оставались еще полные политические свободы и демократическая республика со всеобщим и равным избирательным правом, восьмичасовой рабочий день, и земельная реформа для крестьян. Что касается последних, их удовлетворяла бы не меньше чем экспроприация и раздел помещичьих земель без компенсации. Но с другой стороны уступки Царя существенно воздействовали на политическое настроение промышленников. Партия Октябристов, учрежденная в ноябре и имевшая связи с промышленной буржуазией, приняла платформу, ограничивающуюся по сути мерами Октябрьского манифеста. Многие члены либерального дворянства также прощались теперь со своей бывшей оппозиционностью, требуя от власти жестких мер против бунтующего крестьянства. Что касается кадетов, то они еще требовали установления демократической власти, но только через Думу, а не революционным путем. И они себя дистанционировали от забастовочного движения.
 
            В этот период появились первые советы рабочих депутатов. У их истоков были стачкомы отдельных предприятий. Поскольку забастовки были массовыми, охватывающими многие предприятия и даже целые города, возникла потребность в более широкой координации их деятельности. Для этого рабочие избирали депутатов в городские советы, обычно по одному депутату от 500 рабочих. Наиболее важным рабочим советом, служившим примером для 40-50 остальных советов по России, а также для крестьянских и солдатских советов, был Петербургский совет. Он впервые собрался 13 октября по инициативе меньшевиков для подготовки общей политической забастовки.
 
            Но советы, которые не прекращали своего существования и после окончания забастовки, представляли собой нечто большее, чем объединенные стачкомы. Любая организация трудящихся, стремящаяся представлять класс в целом, а не только одну ее секцию (как например предприятие, отдельную профессию или отрасль, или даже трудящихся, состоящих в профсоюзах) по своей сути является политическим. На протяжении истории рабочего движения всеобщие забастовки не раз рождали представительные органы, действовавшие как альтернатива официальным властям, поскольку трудящиеся, раз они в масштабе города, и тем более страны, отказываются работать, фактически держали в своих руках экономическую жизнь города или страны. Именно стачком дает или не дает разрешение производить товары и обеспечивать услуги жизненной необходимости. В Петербурге, например, Совет запретил печатникам выпускать газеты, подчиняющиеся цензуре. Совет выдал разрешение граверу изготовить печать для Профсоюза почтово-телеграфных работников, несмотря на то, что профсоюз был незаконным. Совет вмешивался в трудовые споры. Всевозможные просители и жалобщики осаждали его постоянно. Во многих городах под контролем совета милицейские отряды из рабочих и студентов патрулировали улицы, поддерживая общественный порядок. И трудящиеся, и реакционная пресса называли Петербургский совет «рабочим правительством». Ленин и часть других социалистов видели в советах будущее временное революционное правительство. Своей развитой демократичностью советы напоминали Парижскую коммуну, чьи депутаты могли быть отозванными избирателями в любой момент. Депутаты советов часто отчитывались перед трудящимися, и те, в раскаленной политической атмосфере революционного периода, внимательно следили за деятельностью своих избранных.
 
            Между тем революционный накал достигал апогея. Подавляющее большинство забастовок были политическими. Забастовки быстро распространялись и становились всеобщими. Они все чаще объявлялись в знак солидарности или поддержки жертв репрессий. Вооруженные столкновения с властями во время забастовок все учащались. Везде рабочие искали оружия для самообороны и для подготовки вооруженного восстания, считавшегося неизбежным.
 
Отступление самодержавия во время «Дней свободы» дало толчок крестьянскому движению, ставшему в южно-центральной части России полномасштабным восстанием с погромами и поджогами усадеб, сопровождаемыми криком «Подпустили красного петуха!», изгнанием и убийством помещиков. В отличие от предыдущего крупного крестьянского восстания, Пугачевского, это отличалось в значительной степени организованностью, более развитой идеологией, и непосредственной связью с революционным движением в городе. Второй съезд крестьянского союза в начале ноября отверг Октябрьский манифест, хотя большинство еще высказывалось против революционных методов. Зато делегаты настаивали на немедленной передаче имений без компенсации в общественную собственность всего народа для пользования лишь теми, кто сам обрабатывает землю. Но если это требование не будет выполнено, Съезд заявил о своем намерении организовать всеобщую крестьянскую забастовку «по согласованию с рабочим классом». Этим Крестьянский союз себя поставил далеко влево по отношению к преимущественно либеральному Союзу союзов. Таким образом, пока либералы отстранялись от рабочего движения, крестьяне к нему приближались.
 
Атмосфера накалялась и в рядах вооруженных сил. 26-го октября разразился мятеж в кронштадтской крепости, недалеко от Петербурга, в ответ на арест моряков за неподчинение. Понадобилось два дня для подавления мятежа силами извне. Были мятежи и на морских базах Свеаборга, Ревеля, Севастополя и Владивостока. Хотя флот был центром волнений, недовольство росло и в армии, в которой только в ноябре было 26 мятежей. 
 
Не слишком отставали и национальные движения на Кавказе, в Польше, в Прибалтике и в Финляндии. Они требовали самоуправления и, в некоторых случаях, полной независимости. В Финляндии борьба была особенно решительной, заставляя Царя восстановить права, отмененные за семь лет до этого, когда он затеял кампанию русификации.
 
Изменение соотношения сил
 
Революция, как казалось, была на подъеме. Однако, несмотря на призывы к восстанию и, несмотря на усилия социалистических партий и советов по формированию вооруженных отрядов и мятежи в вооруженных силах, ослабленная власть, особенно ее репрессивный аппарат, сохраняли еще дееспособность. Люди, стоящие во главе государства, уже планировали беспощадное контрнаступление. Их временно удерживали лишь размах народного движения и боязнь, как бы репрессии не спровоцировали свержение режима.
 
Решительное изменение в соотношении сил в пользу власти произошло не в результате вооруженного столкновения, а как последствие локаута, объявленного петербургскими промышленниками. Рабочие естественно стремились воспользоваться своими политическими успехами для улучшения своего материального положения. В одном из районов столицы рабочие решили ввести «явочным порядком» восьмичасовой рабочий день, не дожидаясь соответствующего закона. Как известно, восьмичасовой рабочий день издавна являлся важнейшей целью международного рабочего движения, и российскими трудящимися он считался составной частью демократической революции. Поддерживая эту инициативу, 29-го октября Петербургский совет подавляющим большинством голосов решил призвать трудящихся последовать этому примеру. В ответ некоторые работодатели пошли на частичные уступки рабочим, но большинство из них сопротивлялось: некоторые урезали зарплату; другие угрожали закрыть предприятия. Но настроение работодателей колебалось, и не было единодушия.
 
. Это В разгаре этой кампании, 2-го ноября Совет призвал рабочих к всеобщей забастовке с требованием отмены намеченной казни участников кронштадтского восстания и введения военного положения в Польше выступление было замечательным проявлением рабочей солидарности, показателем интенсивнейшей политизации и революционного духа рабочего класса столицы. Участие в забастовке, длившейся пять дней, было массовым, еще более единодушным, чем во время забастовки, последовавшей за Кровавым воскресеньем. Власть была вынуждена удовлетворить оба требования забастовщиков. Это была значительная победа революционных сил, но одна из последних.
 
The employers were very alarmed by the eight-hour campaign. Unlike the strikes of October-November that had been directed against the autocracy, this action was aimed at their profits and  managerial prerogatives and--who knew?--maybe ultimately at their property. For who could predict, they asked themselves, where this increasingly radical workers= movement would take the country? On the other hand, the industrialists were quite satisfied with the concessions granted by the October Manifesto, which gave them increased political influence while leaving the Tsar=s repressive capacity in tact to deal with the Aunbridled masses,@if they got out of hand.
 
Промышленники были глубоко встревожены кампанией за введение восьмичасового рабочего дня. Если забастовки октября-ноября были направлены в основном против самодержавия, то настоящее выступление уже касалось их прибылей и власти на предприятиях, и - кто его знает? – оно могло бы, в конце концов, угрожать их собственности. Промышленники беспокоились о том, куда ведет страну это все более радикальное рабочее движение. А с другой стороны они были довольны уступками Октябрьского манифеста, укрепившими их собственное влияние в государстве, но оставались еще значительные репрессивные возможности Царя для укрощения «необузданных масс».
 
Итак, вслед за ноябрьской всеобщей забастовкой петербургские промышленники объявили всеобщий локаут по согласованию с властями, которые первыми закрыли казенные заводы, этим показывая пример частным владельцам. Десятки тысяч рабочих были выброшены на улицу без средств существования. Это было крупным ударом по моральному духу рабочих, особенно потому что они не находили ответа на этот удар. Открыть предприятия и возобновить производство собственными силами, было бы равносильно социалистической революции, что выходило далеко за рамки практических намерений рабочих на данном этапе. И даже если бы им удалось открыть предприятия, то без поддержки революционной власти они не могли бы долго организовывать их работу. 12-го ноября на драматическом заседании, продлившемся четыре дня, Совет, скрепя сердце, решил призвать к «временному» отступлению. Но этот урок не прошел бесследно для трудящихся. Они поняли, что единственный выход - восстание для установления народной власти. Но еще важнее в долгосрочном плане был вывод, что в борьбе за демократию буржуазия и трудящиеся будут по разным сторонам баррикад.
 
Между тем правительство, решив, что настал подходящий момент, задействовало свой репрессивный аппарат. Первый удар был направлен против крестьянского восстания, что представляло меньший риск, учитывая его разбросанный характер. Военные кампании под руководством генералов с диктаторскими полномочиями начались в шести губерниях, главных очагах крестьянского движения. Передвигаясь из деревни в деревню, войска суммарно, публично и жестоко вершили правосудие, при этом редко сталкиваясь с сопротивлением. Самыми свирепыми были репрессии в Прибалтике, где крестьянское восстание против помещиков, дворян немецкого происхождения, было особенно мощным. В одних только прибалтийских губерниях, было казнено свыше 2000 крестьян. (Это помогает понимать выдающуюся роль латышских стрелков на стороне советской власти в гражданскую войну.) Уже к началу 1906 г. правительству удалось одержать верх в деревне.
 
В городах же пришлось поступать более осмотрительно, пробуя дорогу, прежде чем сделать шаг. Все чаще полиция распускала собрания трудящихся, стремясь этим их деморализовать. 14-го ноября власти арестовали в Москве ведущих деятелей Крестьянского союза. 25-го ноября во время их всероссийской забастовки, было арестовано руководство Профсоюза работников почты и телеграфа. На следующий день наступила очередь председателя Петербургского совета.
 
Первой реакцией Совета на арест своего председателя было лишь заявление, что подготовка к вооруженному восстанию продолжается. Затем, 2-го декабря, поддерживая инициативу Крестьянского союза, Совет объявил «финансовую войну» правительству, призывая население не платить налогов, не принимать бумажных денег, а требовать золота для всех операций кроме мелких, и забирать вклады из государственных банков. Эта кампания, которая нанесла некоторый удар правительству, находящемуся уже на краю банкротства, спровоцировала массовый арест депутатов Совета 3-го декабря, всего около 250 человек, в том числе и большинство членов исполнительного комитета. Оставшиеся на свободе члены последнего, при поддержке представителей социалистических партий, участвующих в Совете, призвали к общероссийской политической забастовке с 8-го декабря.
 
На этом этапе инициатива перешла к московским трудящимся, настрой которых был решительнее: они ведь не испытали расстрела 9-го января и ноябрьского локаута. Москва отличалась от Петербурга еще тем, что в столице был расположен многочисленный гарнизон, ядро которого состояло из элитарных гвардейских полков лояльных властям. Настроение трудящихся столицы было выжидательным – они хотели увериться в том, что в случае восстания остальная страна к нему присоединится. Но Московский совет решил объявить забастовку уже с 7-го декабря и по мере возможности ее преобразовать в вооруженное восстание. Питерская же забастовка началась на следующий день, но даже среди промышленных рабочих не было единодушия по ее проведению. Уже 12-го декабря она начала идти на спад.
 
В Москве, напротив, забастовка пользовалась поддержкой почти всех слоев общества и переросла в восстание. Появились баррикады, и на  третий день начались кровавые столкновения между вооруженными рабочими и армией, которая задействовала пулеметы и артиллерию. К 14‑ому декабрю лояльные войска, несмотря на численное превосходство, отказывались бороться с противником, который постоянно ускальзывал из их схватки. Их командир, адмирал Дубасов, в отчаянии вызвал подкрепление из Петербурга, и на следующий день в Москву прибыл Семеновский гвардейский полк – железнодорожники столицы не смогли отрезать железнодорожные пути, охраняемые войсками. Когда стало ясно, что быстрой победы достичь не удастся, боевой дух московских повстанцев ослаб, хотя рабочий район Пресня продолжал сопротивляться под беспощадным артиллерийским обстрелом вплоть до 17 января.
 
Восстание продолжалось 9 дней. Вооруженных сил повстанцев было вероятно не больше нескольких тысяч человек, но они пользовались поддержкой остальных трудящихся, интеллигенции и мелкой буржуазии. В других местах вооруженное сопротивление тоже продолжалось в течение нескольких дней, порой и недель. В сибирских городах Чите и Красноярске, советы рабочих и солдатских депутатов взяли власть и продержались в течение многих недель. 
После подавления восстаний настало время карательных экспедиций. Троцкий, второй председатель Петербургского совета, приводит цифры, согласно которым с 9-го января 1905 г. и по 17‑ое апреля 1906 г (день открытия Первой Госдумы) самодержавием было убито свыше 14 000 человек, ранено 20 000 (из которых многие впоследствии умерли от ран), а 70 000 было приговорено к ссылке или тюремному заключению. (Л. Троцкий. Наща первая революция. Сочинения, т. 2, ч. 2. Москва-Ленинград 1927 г. (http://souz.info/library/trotsky/trotl197.htm). Но эти цифры, несомненно, сильно занижены. Как отмечал Петербургский совет в своем «Финансовом манифесте», «В настоящее время правительство распоряжается в границах собственного государства, как в завоеванной стране». (Там же).
Повсеместно рабочие были разоружены, советы и лидеры забастовок арестованы, местные администрации очищены от сочувствующих революции, газеты закрыты, революционные и любые уличные митинги запрещены. В своей репрессивной деятельности власти пользовались поддержкой работодателей, которые в декабре нанесли рабочим Петербурга второй скоординированный локаут. Многие предприятия стояли в течение целых недель, а когда они возобновили работу, самые активные рабочие не принимались обратно.
 
Триумф реакции
            Декабрьское восстание не было последним словом революции, ни в городе, ни в деревне. Например, в столице рабочие, оставшиеся без работы после локаута, организовали Совет безработных, в который приносили взносы и избрали делегатов и занятые рабочие. Это было еще одно замечательное проявление рабочей инициативы и солидарности, тем более, что социалистические партии их не поддерживали (лично Ленин ее поощрял), боясь, что совет станет объектом новых арестов рабочих лидеров. Но появление Совета безработных настолько испугало муниципальные власти, что они выделили ему крупные суммы денег на общественные работы. Часть этих денег было использовано для поддержки забастовок, а сам совет служил прикрытием для нелегальной партийной работы.
 
            Но хотя пламя революции продолжало вспыхивать вплоть до 1907 г., революционным силам так и не удалось вернуть инициативу, и соотношение сил продолжало изменяться не в их пользу. Число участников забастовок в 1906 г. было лишь третью от числа забастовщиков в 1905 г., а в 1907 г. – лишь одной шестой частью. Кроме интенсификации репрессий, в 1906 г. начался экономический спад, а рост безработицы и увеличенная экономическая нестабильность тоже подрывали готовность трудящихся бастовать.
 
Когда были опубликованы законы, Государственная дума, объявленная Октябрьским манифестом, оказалась не более чем законодательным органом с ограниченными полномочиями, и находилась под властью Царя. Избирательное право было расширено, но 90 000 рабочих получили право избирать одного депутата, в то время как  помещики избирали одного депутата от 2 000 избирателей. Это избирательное право, как политическая система в целом, содействовали развитию классового самосознания рабочих. В царской России человек не был гражданином с равными (хотя бы формально) правами, а членом сословия с отдельно определенными правами и ограничениями.
 
Открытие Первой госдумы 27 апреля 1906 г. снова показало пропасть, разделявшую рабочих, относившихся к событию с полным равнодушием, и либеральных элементов общества, для которых этот день был настоящим праздником. Рабочие столицы даже отказались от предложения промышленников им выдать зарплату за выходной день. И Первого мая, когда весь рабочий Санкт-Петербург забастовал и некоторые более прогрессивные работодатели снова предложили выдать зарплату, рабочие снова отказались. Этим поразительным проявлением классового достоинства и независимости рабочие заявили, что они не желали участия буржуазии в своем празднике международной солидарности. Как пишет историк Н. Михайлив: «Два политических праздника, отмеченные в Петербурге оппозицией, либералами и рабочими, с интервалом всего в три дня, наглядно показали, что та пропасть, которая разделяла людей на два враждебных лагеря, настолько глубока, что даже на время праздничных торжеств они не могли сойтись вместе». (Н. В. Михайлив. Совет безработных и рабочие Петербурга в 1906-07гг. Москва-СПб, 1998 г., стр. 71).
 
Состав Первой думы, несмотря на то, что представительство рабочих и крестьян было вопиюще занижено и несмотря на ее бойкот со стороны социалистических партий, не мог дать Царю душевного покоя. Из 497 депутатов, только 45 были правыми. 340 были явными оппозиционерами (хотя не революционерами), в том числе 180 кадетов, самой многочисленной партии Думы. Остальные были преимущественно крестьяне, не примыкавшие ни к одной партии, но часто голосовавшие вместе с оппозицией. Правительство уже к середине мая решило распустить Думу и только ждало подходящего случая. Случай наступил, когда Дума стала обсуждать вопрос о принудительном отчуждении (экспроприации) частных земельных владений, о чем правительство и слышать не желало. Роспуск Думы 9-го июля 1906 г. не вызвал ощутимой реакции в народе.
 
Беспрепятственный роспуск Думы и успешное подавление ряда морских мятежей в Балтийском флоте и попытки забастовки в Петербурге открыли путь более жесткой репрессивной политике под руководством Премьер-министра П. Ф. Столыпина, уже печально прославившегося своей жестокостью при подавлении крестьянского движения в Поволжье. В регионах, находящихся на военном положении, вновь принятое законодательство позволяло подвергать граждан суммарному военно-полевому суду без возможности апелляции и с немедленным исполнением приговора. Между августом 1906 г. и апрелем 1907 г. военно-полевые суды казнили более тысячи человек. Но и обыкновенные суды не бездействовали, приговорив 2 319 человек к смертной казни между 1905 и 1908 гг. Эти кровавые репрессии были, однако, встречены волной революционного террора, одной из жертв которой пал сам ненавистный Столыпин. Первое неудачное покушение заставило его переехать в Зимний дворец в интересах безопасности. В конце концов, он погиб в 1911 г. в киевской опере, на которой тогда присутствовал Царь вместе со своей дочерью.
 
Несмотря на вмешательство властей в выборный процесс, политический состав Второй Думы, созванной в феврале 1907 г., был еще более радикальным чем состав Первой. Отказавшись от политики бойкота, социалистические и близкие к ним партии теперь составляли самый многочисленный блок депутатов – 200 человек (65 социал-демократов, из которых каждый имел опыт ареста, тюрьмы или ссылки; 37 эсеров; и 98 беспартийных крестьян и интеллигентов в более умеренной фракции Трудовиков). Правое крыло тоже укрепилось, увеличив число своих депутатов из 32 до 94. А либеральный центр, кадеты, сократился из 184 до 99 депутатов. По поводу результатов выборов Ленин замечал, что самое реакционное избирательное право в самой отсталой стране Европы породило самый революционный народный представительный орган. (Ленин, ПСС, т. 12, стр. 114-115 – найти в русском издании*).
 
3-го июня 1907 г. Царь распустил и эту Думу. Это был настоящий государственный переворот, поскольку за роспуском последовала радикальная ревизия избирательного права, которая еще сильнее исказила представительство в пользу имущих классов. Революция подошла к концу.
 
Уроки поражения
 
            Все классы и партии сделали свои выводы из опыта революции. Дворянство стало еще более реакционным, и ряды его прогрессивного крыла сильно поредели. Промышленники снова плотно сблизились с властью. Либеральная оппозиция теперь решительно осудила революционные методы. В тяжелые годы торжества реакции, большинство интеллигенции отказалось от политических интересов, замкнувшись исключительно в личной жизни.
 
Параллельные процессы действовали и среди левой интеллигенции. Историк партии эсеров пишет о «преобразовании народнической интеллигенции из повстанцев в 1905 г. в утомленных демократов между революциями и затем в приверженцев культа государства в наступающую (мировую) войну. Они все еще цеплялись за старые эсеровские ярлыки, хотя уже давно попрощались со старой верой, сохранив лишь остаток интереса в политическом освобождении». (V. O. Radkey. The Sickle under the Hammer. Нью-Йорк, 1963 г, стр. 469-70). Меньшевистские обозреватели также отмечали поголовное бегство радикальной интеллигенции от борьбы и от политических и социальных интересов. В период реакции рабочие-большевики с горечью жаловались на скудность интеллигентских сил, готовых прийти им на помощь. С течением времени отступившие радикальные студенты и интеллигенты заменялись, хотя не полностью, «рабочими-интеллигентами», людьми с мозолистыми руками, развитым интеллектом, и непрерывной связью с трудящимися.
 
Внутри революционных партий, особенно среди социал-демократов (эсеры никогда особенно не были озабочены теорией), появилось три более или менее четких позиции по главному вопросу революционной стратегии: какая комбинация общественных сил способна сделать революцию, когда снова представится возможность. Только теперь по-настоящему выяснились разногласия, разделявшие меньшевиков и большевиков, все еще формально являющихся фракциями единой партии социал-демократов.
 
Как выше отмечалось, оба течения считали, что предстоящая революция в России может быть только буржуазно-демократической. Революция не затронет капиталистических отношений собственности, зато сметет остатки феодализма, тем самым устранит препятствия к полномасштабному развитию капитализма. России, бедной, преобладающе крестьянской стране, суждено было пройти этот этап, прежде чем созреют условия социализма. Так подсказывала марксистская материалистическая теория. Однако разделяла эти течения их оценка роли либералов, представителей прогрессивного крыла буржуазии, в этой революции.
 
Для большевиков, опыт 1905-07 гг. убедительно доказал реакционный характер российской буржуазии, как класса. Ее либеральное крыло они считали лишенной политического значения. А что касается либералов вообще, то они до того боялись революции, что готовы скорее заключить компромисс с самодержавием. Поэтому большевики призывали к союзу крестьян и рабочих в форме «революционной диктатуры крестьянства и рабочего класса» для осуществления революции вопреки сопротивлению буржуазии и либералов. 
 
Меньшевики же считали политическое руководство либералов, как представителей буржуазии, насущной необходимостью для победы демократической революции. Если буржуазия отвернется от революции, та снова как было в 1905 г. Для торжества революции нужны поддержка и активное участие хотя бы прогрессивной части буржуазии и интеллигенции. И, несмотря на их шатания, меньшевики считали, что можно их подтолкнуть на путь революции. Что касается крестьян, с кем большевики предлагали революционный союз, то меньшевики не считали их способными стать сознательной, организованной силой революции. Крестьяне могут служить революции только под руководством другого класса. Но этим классом не должен быть рабочий класс, как считали большевики. Если бы рабочая партия оказалась во главе революционной власти, ее рабочая база заставила бы ее принимать радикальные, коллективистские меры, которые в условиях российской отсталости являлись бы утопическими. Такие меры отчуждали бы от революции не только буржуазию, но и крестьян, которые хотят земельную реформу, но в своем огромном большинстве придерживаются свободного рынка и частного предпринимательства. Оказавшись изолированными, рабочие были бы подавлены вместе с революцией. Поэтому революция должна привести к власти либералов, представителей прогрессивной буржуазии. Но для этого, рабочие должны «удерживаться от нетактичных действий», как выражался Г. В. Плеханов, (Л. Троцкий. «Три концепции русской революции». 1939. www.bibliotekar.ru/rusTrockiy/16.htmи), т. е. от чересчур радикальных социально-экономических требований, которые могли бы отпугнуть буржуазию в руки реакции.
 
Была еще третья позиция, отличавшаяся от двух предыдущих. Она считала, что предстоящая революция не сможет победить, если она останется в рамках буржуазной демократии. Она должна будет перерасти в социалистическую, свергая буржуазию и капитализм. Такие «максималистские» взгляды преобладали на левом крыле эсеровской партии, не обремененной марксисткой теорией, по которой политические формы должны соответствовать, хотя бы приблизительно, уровню социально-экономического развития. Но и в рядах социал-демократов было достаточно сторонников таких взглядов, несмотря на официальную позицию партии.
 
К таким взглядам в частности подтолкнули революционеров локауты конца 1905-го года, когда промышленники, и вскоре вслед за ними либеральная интеллигенция, повернулись спиной к революции. Меньшевик П. Гарви в своих воспоминаниях приводит слова рабочего-большевика, произнесенные летом 1906 г. во время дискуссии о стратегии социал-демократов: «Вот товарищ Юрий говорит нам, что рабочий съезд есть лучшее средство обеспечить самостоятельность пролетариата в буржуазной революции, иначе, мы рабочие, будем играть в ней роль пушечного мяса. Так вот я спрашиваю: к чему такая страховка? Неужели мы будем делать буржуазную революцию? Неужели мы будем проливать кровь два раза – один для победы буржуазной революции, другой для победы нашей рабочей, социалистической революции? Нет, товарищи, как там, в партийной программе, ни сказано, а только мы, рабочие, если будем проливать свою кровь, так уж сразу и за свободу, и за социализм. (Цитата по Михайлову: «Совет безработных», стр. 163. искать источник*). Эти слова оказались неожиданными для присутствующих партийных интеллигентов. (Вспоминая об этом, сам Гарви, по-видимому, забыл, что в другом месте он объяснил поддержку рабочих Октябрьской революции тем, что во время войны «уцелевший рабочий авангард, воспитанный десятилетиями социал-демократического движения, терял постепенно влияние на взбудораженные революцией, политически не искушенные и не вышколенные рабочие массы». (П. Гарви. «Как мог русский пролетариат, казалось, застрахованный марксизмом от народнических утопий, увлечься ими, когда они предстали перед ним в большевистском облачении?» в кн. «Закат большевизма. Десять лет диктатуры». Рига. 1928г., стр. *)
 
Троцкий, оставшийся вне фракции, предоставил аналитическое обоснование этой третьей позиции. Развивая некоторые идеи А. Парвуса, немецкого социал-демократа русского происхождения, он выявил противоречивость позиций и меньшевиков, и большевиков. С одной стороны, он полностью был согласен с большевистской оценкой либералов: они будут не союзниками, а врагами в новой революции. Но с другой, он считал большевистскую стратегию «революционной диктатуры крестьян и рабочих» нереальной. В этом он соглашался именно с меньшевиками: крестьяне неспособны стать независимой политической силой на национальной арене. Они могут стать эффективной революционной силой только под политическим руководством другого класса. История, и не только история России, вполне доказывает политическую ограниченность крестьян как класса. Поэтому руководство революцией непременно будет делом рабочего класса, который в 1905-07 гг. убедительно проявлял себя самым мощным, решительным и сплоченным борцом за демократию, чей радикализм смог увлечь за собой и крестьянство. 
 
Но проблема заключалась в том – и тут Троцкий опять соглашался с меньшевиками – что рабочая партия во главе революционной власти непременно была бы вынуждена принимать меры, подрывающие капитализм. Он приводил пример борьбы за восьмичасовой рабочий день, провоцировавшую в 1905 г. всеобщий локаут. Если бы такое повторилось при рабочей власти, то революционные рабочие наверно не сидели бы, сложа руки, пока их семьи голодали. Они заставили бы рабочее правительство открыть предприятия. И поскольку рабочие сами бы пустили производство, то они это делали бы уже на коллективной основе. Того же можно было ожидать в случае экономического кризиса, выбрасывающего на улицу массы трудящихся. Опять, трудящиеся заставили бы власть пустить производство под их контролем. 
 
Вывод был следующим: буржуазно-демократическая революция в России могла  победить только под руководством рабочего класса, но буржуазно-демократическая революция под руководством рабочего класса непременно переросла бы в социалистическую. Но Троцкий, как вообще все российские марксисты, признавал, что в России отсутствовали условия социализма. Даже до того, как социалистические меры революционной власти споткнулись бы об экономическую и техническую отсталость страны, они столкнулись бы с непреодолимым политическим препятствием в форме оппозиции крестьян, которые, получив землю, не поддерживали бы коллективистских мер рабочей власти. Крестьяне отвернулись бы от революции, изолируя рабочих и тем самым, открывая путь к победе внутренних и внешних сил контрреволюции.
 
Согласно этому анализу, могло казаться, что революция в России обречена. Но так казалось только в том случае, если анализ замыкался рамками одной России. Если же его расширить до международного уровня, то перспективы изменялись. К концу 19-го века капитализм стал уже тесно интегрированной, взаимосвязанной мировой системой, к тому же раздираемый взрывоопасными противоречиями. Самым серьезным противоречием была интенсивная империалистическая конкуренция между крупными промышленными державами. Но война была лишь одним из возможных сценариев, способных развязать накопленные революционные силы на Западе. Были и другие. Сам пример революции в России мог послужить искрой для революционных пожаров за границей, особенно в странах Центральной Европы, где общество, как в России, находилось под игом полуфеодальных монархий. Именно на международном уровне Троцкий искал выход из российской дилеммы – т. е. в поддержке победоносных революций в более развитых капиталистических странах, которые пришли бы на помощь российской революции, позволяя ей выработать подходящий компромисс с крестьянством и быстро преодолеть экономическую отсталость страны. Троцкий закончил свой очерк «Итоги и перспективы» (1906 г.) следующими словами:
 
«Российский пролетариат, оказавшись у власти, хотя бы лишь вследствие временной конъюнктуры нашей буржуазной революции, встретит организованную вражду со стороны мировой реакции и готовность к организованной поддержке со стороны мирового пролетариата. Предоставленный своим собственным силам рабочий класс России будет неизбежно раздавлен контрреволюцией в тот момент, когда крестьянство отвернется от него. Ему ничего другого не останется, как связать судьбу своего политического господства и, следовательно, судьбу всей российской революции с судьбой социалистической революции в Европе. Ту колоссальную государственно-политическую силу, которую даст ему временная конъюнктура российской буржуазной революции, он обрушит на чашу весов классовой борьбы всего капиталистического мира. С государственной властью в руках, с контрреволюцией за спиной, с европейской реакцией пред собою, он бросит своим собратьям во всем мире старый призывный клич, который будет на этот раз кличем последней атаки: Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». (1906 г., www. 1917. com/ Marxism/ Trotsky /SA/IP/Main.html).
 
Будучи революционером, Троцкий по природе своей был оптимистом. Последующая история не была столь добра к Российской революции, как на это надеялся Троцкий. Тем не менее с замечательной проницательностью его анализ уловил основную логику будущей российской революции, да и всего международного подъема классовой борьбы конца Первой мировой войны, в которой Россия играла центральную роль.
 
Новый рабочий подъем 1912-14 гг.: углубление классового раскола
 
Слияние политических и экономических требований
 
            Боевой настрой рабочих после подавления революции, если судить по уровню забастовочной активности, достиг своей низшей точки в 1910 г. За весь этот год было проведено лишь 222 забастовки, в которых принимало участие 46 000 рабочих. Однако экономический подъем, начавшийся в 1911 г. и скоро ставший бумом, увеличил численность занятых в промышленности от 1,8 в 1910 г. до 2,5 миллионов накануне Мировой войны. С уменьшением безработицы – период реакции совпал с серьезным экономическим спадом - уменьшался и риск от потери места работы. А это в свою очередь содействовало укреплению забастовочной готовности трудящихся. В 1911 г. количество забастовок и участников в них более чем удвоилось по сравнению с предыдущим годом.
 
Весной 1912 г. борьба рабочих развернулась с силой, невиданной с 1905 года. Как в 1905 г., искрой, зажегшей пламя, был расстрел. 14-го апреля войска открыли огонь по бастующим рабочим Ленских золотых приисков в Сибири. Было убито 172 человека и ранено 372. В ответ остановили работу более 500 000 рабочих по всей России, больше чем общее число участников в забастовках за предыдущие четыре года. В 1912 г. участвовало в забастовках в семь раз больше людей, чем в 1911 г. Вместе с тем забастовки были все чаще политическими. Как раньше, боевым центром движения был Петербург, который дал три четверти всех участников забастовок в России между апрелем 1912 г. и июлем 1914 г. – всего 3 миллиона участников забастовок (включая неоднократное участие). Из них 88% были участниками политических забастовок.
 
Как будто не было периода реакции, рабочие продолжили борьбу там же, где она остановилась в 1907 г. Государственные деятели были поражены уровнем организации и солидарности. Трудящиеся всех отраслей и профессиональных категорий стремились к объединению в профсоюзах, легальные возможности которых были сильно ограничены во время реакции. Даже категориям трудящихся, занятых на многочисленных, разбросанных мелких предприятиях, как булочники, портные, ювелиры, грузчики, удавалось организовать скоординированные забастовки с экономическими требованиями. Строго соблюдались бойкоты рабочих мест предприятий, где были объявлены забастовки, что препятствовало найму штрейкбрехеров. А если работодатель принимал заказ от предприятия, закрытого по случаю забастовки, то его же рабочие объявляли забастовку. Широчайшее применение полицейских шпионов, аресты лидеров, активистов, и рядовых участников забастовок, массовые локауты и распространенная практика штрафов – ничего не могло остановить этот мощнейший подъем. Не влияли и ограниченные уступки властей, как например создание страховых касс по случаю болезни и аварии на работе.
 
Рабочие очень чутко реагировали на все политические даты и события. Например, Первого мая 1912 г. забастовали в Петербурге 200 000 человек, 80% всего фабрично-заводского пролетариата, несмотря на политику промышленников штрафовать участников политических забастовок. На этот раз, решение промышленников применить эту политику за участие в забастовке Первого мая в свою очередь спровоцировало новые, весьма неподатливые забастовки на ряде предприятий. Первого мая 1913 г. по России забастовало 420 000 человек (более половины из них в столице), а в 1914 г. - уже 500 000. Другие важные политические даты, как 9-ое января или годовщина Ленского расстрела тоже вызывали массовые забастовки. В конце октября 1912 г. 250 000 рабочих (40% из них в столице) прекратили работу в знак протеста против осуждения за участие в мятеже 142-х моряков черноморского флота. Несколько месяцев спустя 100 000 рабочих забастовало по поводу угрозы смертной казни 52-м балтийским морякам. 6-7 ноября 1913 г. 110 000 рабочих Петербурга забастовали в знак протеста против осуждения группы рабочих за незаконную забастовку. Еще больше людей забастовало в мае 1914 г., когда судили этих же рабочих второй раз. Массовое отравление работниц завода Треугольник (каучуковых изделий) вызвало забастовку 156 000 рабочих столицы. Другие политические забастовки были объявлены в знак протеста против преследования рабочей прессы и правительственного вмешательства в думские выборы. На самом кануне Мировой войны в Петербурге бастовало 150 000 рабочих и еще большее количество в Москве и Лодже против применения полицией огнестрельного оружия во время забастовки в Петербурге.
 
Не все забастовки были, конечно, политическими. Но во время экономических выступлений рабочие часто включали и политические требования. Переплетение экономических требований, обращенных к работодателям, с политическими, обращенными к властям, было одним из отличительных черт этого периода. В связи с этим особенно остро для рабочих стал вопрос достоинства. Одна из самых впечатляющих забастовок, длившаяся 102 дня, была объявлена в протест против самоубийства товарища-еврея, доведенного до отчаяния травлей мастера. Новое поколение, более урбанизированное, чем предыдущее, не проявляло и намека пресловутого крестьянского смирения. И ничто не выражало это лучше, чем требование «вежливого обращения», которое часто фигурировало в списках требований забастовщиков. Рабочие хотели, чтобы администрация с ними обращался на «вы». И характерно, что в Министерстве внутренних дел «вежливое обращение» считалось политическим требованием. И правильно, потому что себя уважающий трудящийся не мог терпеть деспотизм ни заводского начальства, ни царского государства.
 
Буржуазия и либералы: обновленная оппозиция власти, но враждебность к борьбе трудящихся
 
            Переплетение, даже слияние, политических и экономических требований трудящихся имело свою параллель со стороны работодателей в их тесном сотрудничестве с полицией для предотвращения и подавления как экономических, так и политических забастовок. Не осталось и следа от сочувствия промышленников к политической борьбе трудящихся, проявленного в 1905 г., когда они им открывали ворота своих предприятий для собраний. Промышленники теперь были лучше организованы. В Петербурге в июне 1912 г. они приняли новую, обязательную для исполнения конвенцию, установившую штрафы для рабочих, участвующих в политических забастовках. Конвенция также отвергала любое постоянное представительство рабочих на предприятиях, отказывая им в праве вести коллективные переговоры по вопросам зарплаты и условий труда. Она призывала также к составлению «черных списков» забастовщиков. Локауты стали любимым оружием работодателей. Они сопровождались массовыми увольнениями, за которыми во время нового найма последовало очищение рабочей силы от «бузотеров». Только 1914 г., петербургские работодатели вместе с администрацией казенных заводов, провели три массовых локаута, при которых было уволено 300 000 рабочих.
 
            Но вместе с этим, определенные круги делового класса дистанцировались от правительства. Этот переход к оппозиции был обусловлен явной неспособностью властей сохранять общественный порядок, квази-вакуумом власти на верхушке, повальной коррупцией госадминистрации, и все более смущающим декадентством режима.
 
            Декадентство режима проявлялось особенно ярко в форме возрастающего влияния Григория Распутина на царскую семью и в «деле Бейлиса». Распутин был фигурой, словно вышедшей из страниц романа Достоевского, авантюристом сомнительной морали, пользовавшимся репутацией целителя и святого человека. Он завоевал доверие Царицы в 1909 г., и стал оказывать влияние на политику государства через царскую семью. Мендель Бейлис был евреем, обвиненным в ритуальном убийстве христианского ребенка, дело, перекликавшееся с самыми темными временами средневековья. И хотя Бейлис был в конце концов оправдан судом, сам процесс, являвшийся частью государственной политики направлять народный гнев в сторону евреев, вызвал международное осуждение. Все это стало чересчур даже для Октябристов, партии близкой к буржуазии. Октябристская фракция в Думе (Царь собирался и эту, третью Думу, распустить) присоединилась к либеральной оппозиции. Ее левое крыло, в том числе и некоторые видные деловые люди, даже затеяли диалог с социал-демократами и заигрывали с идеей обратиться к массам. Но преобладающая часть буржуазии и интеллигенции смертельно боялись народной революции, и не проявляли никакого сочувствия борьбе трудящихся.
 
            Буржуазная оппозиция так же не поддерживала стремлений крестьян. Однако крестьяне в этот период оставались относительно пассивными, еще не опомнившиеся от жестоких репрессий, последовавших за Революцией 1905 г. В отличие от рабочих, крестьяне, как правило, не выступали, пока они не уверились в относительной неэффективности карательного аппарата государства. Как отмечалось выше, хотя либералы допускали экспроприацию помещичьих земель, они хотели компенсировать потерпевшим собственникам. Эта позиция отражала отчасти тот факт, что значительная часть помещичьих земель была заложена банкам. К тому же немало членов буржуазии успело купить себе имения. Поэтому экспроприация без компенсации затронула бы интересы и буржуазии, не говоря уже о том, что она подорвала бы принцип неприкосновенности частной собственности, пусть она феодального происхождения.
 
Рабочий класс и большевики: классовая независимость
 
            В условиях глубокого антагонизма, царящего между буржуазией и рабочими, большевики смогли значительно укрепить свои позиции среди трудящихся. Это стало возможным главным образом за счет меньшевиков, сторонников сотрудничества с либеральной оппозицией. На выборах в четвертую Думу осенью 1912 г., большевики заняли шесть из девяти депутатских мест. Все крупные промышленные регионы России послали большевиков в Думу, тогда как меньшевистские депутаты были избраны от регионов менее индустриализованной периферии – Кавказа, Украины, западных губерний. Большевики стали руководящей силой и в профсоюзах Москвы и Петербурга. В августе 1913 г. им удалось стать во главе петербургского Профсоюза рабочих металлистов, самого крупного профсоюза столицы, где до этого были меньшевики. Накануне войны они были избраны в руководство Профсоюза рабочих печатников, члены которого традиционно склонялись к меньшевикам (отчасти под влиянием интеллигенции, с которой они имели связи по работе). Большевики также преобладали в рабочих секциях руководства больничных касс.
 
            Поддержка рабочих большевикам была обусловлена их общим отвержением либералов, представителей буржуазии (или хотя бы ее прогрессивной части), в качестве политических союзников в борьбе за демократию. Большевики, как было отмечено, призывали к союзу рабочих и крестьян для низвержения самодержавия. Они утверждали, что буржуазия будет по другую сторону баррикад в этой борьбе. С другой стороны, в связи с стремлением меньшевиков к сотрудничеству с либералами, они с большей осторожностью относились к готовности рабочих участвовать в политических забастовках, которые они иногда критиковали как «безответственные», поскольку эта деятельность могла бы отпугнуть либералов, бросая их в объятия самодержавия, как случилось в Революцию 1905 г. Но даже мало политизированные рабочие могли увидеть, что позиция большевиков гораздо ближе соответствовала их ежедневному переживаемому опыту, который наглядно подчеркивал глубокую враждебность промышленников их стремлениям. Желание меньшевиков отделить экономическую борьбу от политической, в глазах трудящихся было оторвано от действительности.
 
Стремление к классовой независимости как организационной, так и политико-идеологической – от буржуазного общества - одна из ярчайших черт рабочего движения периода подъема 1912-14 гг., хотя оно наблюдалось до некоторой степени уже в 1906-07 гг. Когда рабочие могли участвовать в выборах, они голосовали исключительно за социалистических кандидатов, никогда за либеральных или более правых кандидатов. И они давали отпор попыткам работодателей влиять на их организации. В полицейском обзоре рабочего движения в Петербурге за ноябрь 1915 г. отмечалось, что везде рабочие отклоняют предложения Общества фабрикантов и заводчиков оказать им содействие в организации потребительских кооперативов. Например, на телефонном заводе Эриксон, «большинство указало, что Общество фабрикантов и заводчиков полностью зависит от заводчиков, и поскольку кооперативы являются одной из форм рабочего движения, то надо думать о создании собственных рабочих обществ, независимых от хозяев». Обзор дальше отмечал, что растет интерес к страховым и больничным кассам. «Однако, за последнее время наблюдается в рабочем населении тенденция к изоляции их деятельности от давления со стороны властей и предпринимателей. Тут опять чувствуется тенденция к полной автономии... Она наблюдается на всех без исключения собраниях рабочих». (М. Г. Флеер. Рабочее движение в годы войны. Москва-Ленинград, 1925 г., стр., 223-223).
 
Относительное отсутствие интеллигенции в рабочем движении только усиливало стремление к классовой независимости. Своим положением интеллигенция объективно играла некоторую роль моста между рабочим классом и буржуазией. Но та часть социалистической интеллигенции, которая еще была активна в рабочем движении – весьма маленькая часть интеллигенции – тяготела в основном к меньшевикам и эсерам, т. е. к более умеренным течениям. Подавляющим большинством рядовых членов большевистской партии и большинство ее лидеров разного уровня были теперь рабочие. Большевистские ячейки существовали почти на всех крупных и средних предприятиях. И как только арестовывалась одна группа активистов, ее место скоро занимала новая. Однако недостаток образованных людей остро чувствовался и был постоянным поводом жалоб со стороны рабочих. Как отмечал Ленин в 1913 г., «Вся «интеллигенция» у ликвидаторов (меньшевиков). Рабочие массы у нас (40 тыс. «Правды» contra /против - ДМ/ 12 тыс. «Луча»), но свою интеллигенцию архитрудно вырабатывают рабочие. Медленно и трудно. (Ленин, ППС, т. 48, стр. 172).
 
Можно утверждать, что именно в этот период большевики стали плотью от плоти рабочего класса. И в обеих столицах они опирались в первую очередь на рабочих металлообрабатывающей отрасли, т. е. на более урбанизованном и образованном, на более квалифицированном и лучше оплачиваемом слое рабочего класса.
 
Накануне войны
 
            Забастовочное движение постепенно распространялось со столицы в другие регионы России, в том числе и на юг, на Урал, в центральный промышленный район (текстильный центр). 28 мая 1914 г. рабочие бакинских нефтяных промыслов, уже давно находившиеся под влиянием большевиков, забастовали по поводу угрозы эпидемии, разразившейся недалеко от промыслов. Они воспользовались случаем, чтобы вновь требовать восьмичасового рабочего дня, строительства приличных поселков и жилья, повышения зарплаты и признания Первого мая нерабочим праздничным днем. 2 июня работодатели объявили локаут и потребовали, чтобы рабочих выгнали из жилья, принадлежащего фирмам. Войска оккупировали промыслы.   
 
            Тем временем ситуация в Петербурге тоже была напряженной. В начале июня смертельный приговор рабочего, убившего мастера, и приговор к тюремному заключению адвокатов, запротестовавших против дела Бейлиса, вызвали политические забастовки с участием 27 000 рабочих. В том же месяце, наиболее инертные элементы рабочего класса, включая грузчиков, трубочистов, и булочников, организовали внушительные, дружные экономические забастовки, несмотря на угрозу главы города штрафовать на 500 рублей или сажать в тюрьму на три месяца за участие в забастовке. В начале июля рабочие всех крупных предприятий провели одночасовую забастовку, протестуя против репрессий в Баку.
 
            Третьего июля, очередная бойня, устроенная властями, спровоцировала события, беспрецедентные в истории столицы. Конная и пешая полиция ворвалась во двор Путиловского завода, где происходило собрание рабочих по поводу бакинской забастовки. Полиция сразу стала хлестать рабочих нагайками, приказывая им разойтись. Но ворота были заперты. Без предупреждения загремело два залпа, убивших двух рабочих и ранивших 50. Все это время продолжалось избиение рабочих. Было арестовано 65 человек. Когда большевистский думский депутат А. Бадаев, дошел до полицейского участка, он в ужасе увидел, как полицейские бьют арестованных до потери сознания. Весть о случившемся спровоцировала забастовки в Лодже, Москве, Харькове и в других городах. В Петербурге произошли демонстрации протеста во всех рабочих районах. Демонстранты направлялись в сторону Путиловского завода, окруженного со всех сторон полицейскими кордонами. Полиция застрелила и ранила четверых рабочих.
 
            На следующий день, 4-го июля, забастовало в столице 90 000 человек. Пытаясь придать протесту более организованную форму, Петербургский комитет большевиков призвал к трехдневной общей забастовке и к мирной демонстрации 7-го июля, объясняя рабочим, что еще не настало время вооруженного восстания. 7-го февраля забастовало 130 000 человек. Состоялись массовые демонстрации в рабочих районах. Появились первые баррикады. 8-го июля забастовка уже стала общей. По требованию рабочих транспорт и коммерческие заведения не работали. Везде рабочие давали бой полиции и сооружали баррикады из телефонных столбов, перекинутых трамваев, и любого попавшего в руки материала. Многие наблюдатели замечали, что атмосфера напоминает 1905 год.
 
            Власти вызвали в город дополнительные отряды полиции и казаков и объявили о суровых мерах. Редакция большевистской газеты «Правда» была разгромлена и все присутствующие арестованы. Эта газета появилась снова только после Февральской революции 1917 г. 9-го июля большевистский Петроградский Комитет призвал к прекращению забастовки и просил рабочих избегать стычек с полицией, чтобы не давать ей предлога для совершения еще больших убийств. Он объяснял, что еще не созрели условия для восстания: рабочим столицы предстояло еще передать их революционную решимость рабочим далеких губерний, крестьянам и войскам. 
 
            Однако большевики не контролировали ситуацию. Забастовка продолжалась еще 10-го июля даже после того, как хозяева крупных металлообрабатывающих заводов объявили локаут и приступили к массовым увольнениям. Введены были войска. Но, несмотря на это, 11-го июля полиция доложила, что бастует 130 000 человек. Некоторые рабочие-большевики, игнорируя позицию своей партии, пытались превратить уличные бои в восстание. Движение в столице полностью утихло только 17-го июля, за два дня до начала войны. В этот день, ввиду наступающей войны, промышленники открыли свои предприятия.
 
            Хотя С-Петербург был в авангарде борьбы трудящихся, он был не единственным местом, где рабочие проявляли революционное настроение. Кроме Баку, в районе Костромы, центре текстильной промышленности, накануне войны долго бастовало 30 000 рабочих. По словам губернатора «настоящая забастовка чрезвычайно серьезная, и не только по своему масштабу... Когда в течение нескольких дней, забастовка охватывает целый район, когда выдвигаются одинаковые требования, когда эти требования явно невыполнимы, тогда ясно, что движение руководствуется чьей-то невидимой рукой. Эта рука, овладев рабочим движением... по-видимому, поведет рабочих к социальной революции». (Цитата по D. Mandel: “The Ivanovo-Kineshma Workers in War and Revolution,” L. Haimson (ред.). Strikes, Social Conflict and the First World War. Милано, 1992 г, стр. 506). Рука была «невидимой», потому что все без исключения лидеры забастовки сами были рабочими, почти все - большевиками.
 
Мировая война
 
            Какими бы ни были непосредственные причины Первой мировой войны, - это была самая страшная в истории человечества бойня (до той поры), она была логическим следствием интенсивного наращивания военной мощи главными капиталистическими державами на протяжении последней четверти века. Эта политика преследовала ряд целей, в том числе увеличение территории и завоевание колоний, приобретение или защита сфер влияния, сохранение или установления контроля над источниками сырья и рынками сбыта, и, наконец, геополитические преимущества.
 
            Второй Интернационал, основанный в 1889 г. и в который входили все значительные социалистические партии Европы, полностью осознавал опасность войны. Резолюция, принятая на съезде в Штутгарде в 1907 г. при продолжительных и бурных аплодисментах, заканчивалась словами: «Когда грозит война, рабочие классы соответствующих стран и их представители в парламенте должны при поддержке Интернационального Социалистического Бюро сделать все возможное, чтобы помешать войне такими средствами, которые они сочтут наиболее действительными и которые естественно изменяются в зависимости от обострения классовой борьбы и общей политической ситуации. В случае, если война все же разразится, они должны активно выступить за скорейшее окончание ее и стремиться всеми средствами к тому, чтобы использовать вызванный войной экономический и политический кризис для возбуждения народных масс и ускорить падение капиталистического классового господства". (J. Braunthal. History of the Interantional, т. 1. Нью-Йорк, 1967 г., стр. 336).
 
Эти слова были предложены в качестве поправки Р. Люксембург, Ю. Мартовым (левым меньшевистским лидером), и Лениным. Все трое участвовали в Революции 1905 г. и поэтому прекрасно понимали, что война может служить катализатором революции. Зато среди царских советников не было единодушия по поводу вероятного влияния участия России в войне на ее внутреннюю ситуацию. Французскому журналисту генерал Кривошеин, Министр земледелия, рассказал в 1912 г., что некоторые убеждали Царя, что война вызовет революцию. Он же считал, что они его обманывают. «Напротив, именно мир любой ценой, по-моему, может привести к революции». (G. Louis. Carnets, ч. 2. Париж, 1926, стр. 48). Хотя умеренные правые в Думе предпочитали союз с Францией и Великобританией (Тройную Антанту) против Германии и Австро-Венгрии, Министр внутренних дел П. Дурнов, победитель Революции 1905 г., не без предвидения считал, что, кто бы ни победил, «в побежденной стране неизбежно вспыхнет социальная революция, которая по самой природе вещей распространится на страну победившую». (Golder, ed. Documents of Russian History. Нью-Йорк, 1927 г, стр. 19). Это мнение разделяли крайние правые в Думе, которые беспокоились не только о возможном влиянии войны на домашнюю ситуацию, но и отрицательно относились к перспективе военного союза с либеральными демократиями против союза полуфеодальных монархий, как сама Россия. Как бы то ни было, в конце концов Царь согласился о необходимости участия в войне, продиктованной отчасти внутренней ситуацией.
 
Поначалу война оказывала успокаивающее влияние на домашнюю обстановку. Мобилизация молодых мужчин в армию, усиление репрессий, и угроза лишения отсрочки - все это резко остановило забастовочное движение. Но подъем патриотических чувств, охвативших имущие классы, интеллигенцию и до некоторой степени крестьянство, слабо действовал на рабочих, для которых разница между российским самодержавием и иностранной оккупацией не казалась великой. По крайней мере, 17000 рабочих текстильной промышленности в центральном промышленном районе продолжали забастовку, начатую еще до войны, вплоть до середины сентября, несмотря на усиленные репрессии. 
 
            Только в России, Италии и Сербии социалистические парламентские депутаты не голосовали за военные кредиты. (Все остальные думские депутаты единодушно и восторженно поддержали войну.) Среди социалистов, лишь маленькая группа «оборонцев», в том числе и Г. В. Плеханов, отец российского марксизма, и князь П. Кропоткин, отец российского анархизма, поддерживали войну. Но в остальных странах большинство социалистических лидеров, уже открыто или скрыто отвергши революционный путь к социализму и на деле примирившиеся с капитализмом, предали свою торжественную клятву сопротивляться войне, и поспешили поддержать свое правительство во имя «национальной обороны». В своей вынужденной эмиграции в Цюрихе Ленин сначала отказался поверить и считал опубликованные репортажи фальшивыми, заговором буржуазной прессой с целью дезориентации трудящихся Европы.  
 
            Прошло совсем немного времени, всего несколько месяцев с начала войны, как дали себя знать нераспорядительность, бюрократическая неразбериха, коррупция (влияние Распутина достигало пика), и военной некомпетентности власти, что в свою очередь привело к возрождению активной оппозиции. К февралю 1917 г. не оставалось в России ни одного класса или хоть значительного общественного слоя, готового прийти на защиту этой власти. Она упала с минимальным усилием, как перезрелый фрукт.
 
            Помимо слабостей политического режима, Россия вступила в войну с серьезными экономическими и географическими помехами. Из-за относительной промышленной отсталости, российская экономика сама не была способна обеспечить материальные нужды армии. Например, отечественная промышленность могла поставлять лишь одну из трех необходимых винтовок. Довольно легко осуществилась морская блокада страны благодаря немецкому превосходству на Балтийском море и турецкому контролю над доступом в Черное море через Дарданеллы. Оставались лишь порты на Арктическом и Тихом океанах, но их интенсивное использование усугубляло перегрузку уже неадекватной железнодорожной системы. Вместе с нехваткой рабочей силы из-за военного призыва, все это оказалось чересчур тяжелым бременем для российской промышленности. Но сельское хозяйство тоже страдало, потому что крестьяне не могли приобретать обыкновенные орудия труда и удобрения. В результате армия испытывала серьезный дефицит снабжения, и на более поздних этапах войны в городах все сильнее ощущался недостаток продовольствия, который усугублялся притоком беженцев из оккупированных немецкими войсками западных губерний.
 
            К концу 1914 г. под ружьем находилось 6,5 миллионов мужчин, а к началу Октябрьской революции 1917 г. всего было призвано в армию 15 миллионов человек. Из них от 7,2 и до 8,5 миллионов было убито, пропавшее без вести или ранено. Даже с чистой военной точки зрения, эта неслыханная бойня была напрасной, поскольку, несмотря на победы местного значения, главные кампании все заканчивались катастрофой для России. Но эти поражения не были ответственностью исключительно российского командования, поскольку стратегия России подчинялась стратегическим соображениям западных союзников, и ряд крупных российских наступлений были предприняты под давлением Союзников в целях уменьшения давления на их армии, не учитывая реальных возможностей России. Но российское правительство не имело выбора ввиду его финансовой и материальной зависимости от западных Союзников.
 
            Несмотря на жертвы, которых власть требовала от общества, и особенно от трудящихся классов, она не проявляла никакого желания искать с ними компромисса. В то время как правительства Великобритании, Франции, даже Германии делали уступки рабочему движению и хотя бы символично признавали жертвы приносимые трудящимися в обмен на сотрудничество их лидеров в войне, Российское самодержавие только усиливало репрессии, направленные в первую очередь против большевиков, призывающих рабочих преобразовать империалистическую войну в гражданскую, против властей и господствующих классов. В конце 1914 г. пять большевистских думских депутатов были приговорены к сибирской ссылке за антивоенную агитацию. Репрессивный аппарат работал так эффективно, что активисты могли рассчитывать не более чем на несколько месяцев подпольной работы перед неизбежным арестом. Собрания были запрещены, деятельность профсоюзов и рабочей прессы приостановлена, забастовки объявлены вне закона, переход с одного предприятия на другое ограничен.
 
            Между тем материальные условия трудящихся продолжали ухудшаться. Военное положение было распространено на большинство крупных предприятий; были сняты ограничения на обязательную сверхурочную работу; отменены законы, защищающие труд женщин и детей. Освобожденные от ограничений в деле эксплуатации трудящихся и пользуясь полной поддержкой государства, администрация отвечала на любые жалобы рабочих угрозой отправить недовольных на фронт, в тюрьму, или в Сибирь. Интенсифицированные репрессии таким образом аннулировали экономическое преимущество, которое дефицит рабочей силы мог бы придать рабочим – в 1914-17 гг. число занятых в промышленности Петрограда возросло на 60%. В результате инфляции реальная зарплата падала. И в 1916 г. длинные очереди перед булочными и продовольственными магазинами стали обычным явлением.
 
            В отличие от предыдущих лет, в 1915 г. ни в годовщину Кровавого воскресенья ни на Первое мая не было демонстраций или забастовок. Но забастовочное движение возобновилось весной и летом 1915 г., сначала преимущественно с экономическими требованиями. В городе Иваново-Вознесенске в мае 1915 г. 33 000 текстильных рабочих объявили общую забастовку с экономическими требованиями, но заодно за освобождение двух арестованных товарищей. (До Февральской революции в этом городе будет еще две общие забастовки.) В июне рабочие льняных фабрик близлежащей Костромы объявили экономическую забастовку, закончившуюся сооружением баррикад и уличными боями с полицией, во время которых было убито и ранено несколько десятков рабочих. В знак протеста против этой бойни в Петрограде забастовало 30 000 рабочих, заодно требовавших освобождения из ссылки большевистских думских депутатов, свободы прессы, и вывода казаков из предприятий. Политические волнения в столице разгорелись еще сильнее в результате досрочного закрытия Думы в сентябре, и арестов, произведенных среди рабочих Путиловского завода. В первый год войны в столице рабочие дни, потерянные из-за политических забастовок, составляли меньше одной трети общего числа. Но уже во второй год войны половина из 596 000 потерянных рабочих-дней были из-за политических забастовок. В России в целом лишь 170 000 рабочих дней было потеряно в результате забастовок всех видов в первые шесть месяцев войны. Но в 1915 г, эта цифра возросла в десять раз, и в 1916 г. было потеряно из-за забастовок уже 4,7 миллиона рабочих дней.
 
            Годовщина Кровавого воскресенья в 1916 г привлекла уже 100 000 забастовщиков в Петрограде, а в 1917 г в забастовках участвовало 145 000 человек. В феврале 1916 г. путиловцы забастовали с экономическими требованиями, но вскоре прибавили и «три кита» социал-демократической программы: демократическую республику, земельную реформу, восьмичасовой рабочий день. В знак солидарности с путиловцами забастовало свыше 100 000 рабочих столицы. Осенью 1916 г. 120 000 рабочих забастовало против военно-полевого суда над балтийскими моряками, обвиненными в принадлежности к подпольной большевистской организации. На последовавший за забастовкой локаут, рабочие ответили новой забастовкой.
 
Либеральная оппозиция – параллельная оппозиция снизу, но все же против нее
 
            Возобновление волнений среди рабочих, неспособность правительства успешно вести войну, и крайнее нежелание Царя допускать независимую организацию общества для поддержки войны (Царь потом отступил по этому вопросу ввиду ухудшения военного положения) – все это не могло не привести к возрождению оппозиции и среди интеллигенции и имущих классов. В середине 1915 г. оппозиционные партии Думы сформировали Прогрессивный блок, к которому примкнули большинство депутатов, включая кадетов, октябристов, и умеренных националистов. Они требовали формирования правительства «общественного доверия». Хотя блок полностью поддерживал войну, он призывал к политической либерализации, в том числе к признанию коллективных прав национальных меньшинств, политической амнистии, равным правам для крестьян, признанию профсоюзных прав и легализации рабочей прессы.
 
Требование «правительства общественного доверия» было далеко от либеральной программы Революции 1905 г., требовавшей правительства ответственного перед демократически избранным парламентом. Это показывало, насколько кадеты успели поправеть за это время. На практике Прогрессивный блок не пошел дальше чисто декларативной оппозиции режиму. Он был парализован страхом помешать усилиям России в войне и еще больше страхом перед революцией. Члены блока понимали, что серьезная борьба за власть с их стороны неизбежно вовлекла бы в борьбу массы, а народная революция была абсолютно нежелательной для либералов, не говоря уже о более правых элементах.
 
В сентябре 1915 г. блок не только безропотно согласился с роспуском Думы, но градоначальник Москвы, сам член кадетской партии, публично осудил рабочих, забастовавших в знак протеста против указа Царя. Министр иностранных дел С. Д. Сазонов, с презрением замечал своим коллегам о либералах, что «Если только обставить все прилично и дать лазейку, то кадеты первые пойдут на соглашение. Милюков - величайший буржуй - больше всего боится социальной революции. Да и большинство кадетов дрожат за свои капиталы». (А. Н. Яхонтов. Тяжелые дни. Секретные заседания Совета Министров 16 июля - 2 Сентября 1915 года. Архив русской революции, Берлин, 18, 1926 г, стр. 114).
 
Некоторые либералы, левее Милюкова, в том числе и некоторые промышленники, упрекали руководство кадетской партии за его страх перед народными демократическими силами. Они выступали против союза либералов с думскими правыми в Прогрессивном блоке и за союз с левыми силами, с меньшевиками и трудовиками. Но они представляли собой лишь небольшое меньшинство среди либералов и еще меньшее среди делового класса. Милюков обвинял их в заигрывании с огнем, когда они предложили вынести борьбу против правительства из стен Думы на улицу. Правый кадет, В. М. Маклаков, хорошо резюмировал дилемму либералов в своей нашумевшей тогда статье «Трагическое положение», в которой он сравнивал Россию с автомобилем, движущимся по горной дороге: «Безумный шофер править не может и ведет к гибели вас и себя, но цепко ухватился за руль» и не допускает людей, «которые умеют править машиной». Но те не решаются отобрать у шофера руль, боясь, что во время борьбы машина свалится в пропасть – т. е. что борьба за власть спровоцирует революцию». («Русские ведомости», №221, 1915г.).
 
Позиции социалистов и рабочих по вопросу участия в Военно-промышленном комитете
 
            Летом 1915 г. Прогрессивный блок все-таки добился одной из своих целей - создания особого совета по национальной обороне с представителями правительства, Думы, торговли и промышленности. На нижнем уровне Торгово-промышленный Съезд создал военно-промышленные комитеты. Либеральным промышленникам удалось уговорить Царя позволить рабочим избрать своих представителей в «рабочие группы», прикрепленные к военно-промышленным комитетам. Выборы в эти группы, происходившие в два этапа, предоставляли рабочим единственную возможность с начала войны легально собираться для обсуждения домашней внешней политики страны.
 
            Большевики и левые эсеры выступали против участия в военно-промышленных комитетах, поскольку это означало бы поддержку правительства и войны. Но они решили участвовать в первом этапе выборов, пользуясь легальной возможностью вести антивоенную и революционную агитацию. Меньшевики-интернационалисты (большинство этой партии не поддерживало войну) выступали за участие в комитетах, но лишь в качестве средства для организации антиправительственных сил и для улучшения положения трудящихся. Меньшевики же оборонцы, которые заодно признавали империалистический характер войны и поддерживали военные усилия правительства во имя защиты страны от внешнего врага, выступали за участие в комитетах, но призывали к низвержению самодержавия, как главного препятствия к успешной обороне. 
 
            Первый этап выборов в Петрограде дал большевикам большинство: 90 мест против 81. Эти результаты были значительным показателем уровня враждебности рабочих к царскому режиму и к войне, поскольку голоса, поданные большевикам, означали отказ от уникальной возможности легального существования хотя бы какой-нибудь формы рабочей организации. Дебаты на собраниях выборщиков выявили политические разногласия между меньшевиками и большевиками. И как всегда, они вращались главным образом вокруг отношения к либералам и буржуазии.
 
            Рабочий Емельянов, меньшевик-оборонец с Петроградского трубного завода, отстаивал участие в рабочих группах Военно-промышленных комитетов следующим аргументом:
 
«С нашими противниками мы расходимся в оценке действующих сил: они надеются лишь на свои силы в революции – мы стремимся к сплочению всех тех слоев русского общества, которые могут стремиться к демократизации общественного строя и хотят бороться... Наши противники говорят, что мы продаем интересы революции, и говорят, что это главным образом из-за нашей оценки буржуазии... Мы говорим, что она не может примириться с господством помещиков и сама стремится к власти, но стремится трусливо и рабски. Мы будем критиковать ее, и толкать на решительную борьбу с отживающим режимом. В окончательной борьбе мы должны надеяться лишь на свои силы; но в борьбе за политическую свободу мы должны идти в контакте с буржуазией». (А. Г. Шляпников, Канун семнадцатого года, т. 1. Москва 1992г., стр. 125-126).
 
На это ответил рабочий-большевик:
 
«Военно-промышленные комитеты – учреждение либеральной буржуазии, утверждают наши противники, и с ними можно идти рука об руку. Стало быть, Гучков (крупный промышленник, лидер Октябристов, председатель Центрального военно-промышленного комитета – Д. М.) пойдет с нами против Столыпиных современности? Тот самый Гучков, который вместе со Столыпиным-покойником вешал наших товарищей? Теперь широко применяется женский и детский труд. Кто добился отмены мизерных прав работниц и детей? Помещики? Нет, они и без того пользуются их трудом от зари до зари. Этого добились Гучковы, Коноваловы, Рябушинские. Фабриканты нажали на кнопки – и права рабочих отменены... Где наши товарищи с Лесснера, Феникса и с других заводов? Их господа либеральные фабриканты послали на фронт и по тюрьмам. Вот почтенная компания! И с помощью ее хотят создать организацию рабочего класса. Противники наши утверждают, что мы надеемся только на свои силы, а ваши, дескать, господа ликвидаторы желают вести борьбу в союзе со всеми революционными силами. Хорошо. Где же вы ищете себе союзников? Вы пошли к крестьянству? Нет, вам нужно другое. Вы идете в военно-промышленный комитет и действуете на задворках буржуазной организации. (Шум протестов). Вот где вы ищете себе союзников - в хозяйской организации, которая до войны устраивала локауты, а теперь набивает себе карманы на военных заказах (шум, движение». (Там же, стр. 127).
 
По оценке известного летописца революции, меньшевика-интернационалиста Н. Н. Суханова, «Рабочая группа» Военно-промышленного комитета не пользовалась популярностью среди рабочих масс. Подавляющее большинство сознательного пролетариата столицы и также провинции занимали решительную антиоборонческую позицию, и враждебно относились к сотрудничеству с плутократией маленькой группы социал-демократов во главе с К. А. Гвоздевым (меньшевиком-оборнцем – Д.М.). (Н. Н. Суханов. Записки о революции, т. 1. Берлин-Петербург-Москва, 1919, стр. 15).
 
Даже меньшевики, сторонники сотрудничества с буржуазией, не могли отрицать наличия глубоко антагонистических интересов, разделяющих буржуазию и рабочих. В письме петроградским рабочим за два месяца до Февральской революции, оборонцы во главе Рабочей группы Военно-промышленного комитета, писали:
 
«Всегда боявшись народа, теперь имущие классы, потеряв веру в собственные силы, обращаются к народному движению и особенно к активному выступлению рабочего класса. Они, конечно, хотели бы, чтобы это вмешательство произошло в их собственных интересах – больше для себя и как можно меньше демократии для рабочих. Но рабочий класс достаточно сознателен, чтобы не допускать этого. Буржуазия хочет политических реформ, либерального режима; мы добьемся нашей цели максимальной демократизации страны. Буржуазия хочет правительства ответственного перед нынешней Думой. Мы – Временное правительство, опирающее не на Думу, а на организованный народ. Буржуазия постарается сохранять нынешние формы жесткой эксплуатации. Рабочий класс потребует ряда социальных реформ для облегчения своей борьбы против эксплуатации и эксплуататоров. Буржуазия хочет свободы для своих захватнических аппетитов. Пролетариат и демократия (крестьяне и левая интеллигенция – Д.М.) решительно будут протестовать против всякого военного насилия и будут стремиться к миру, приемлемому рабочим всех стран. (Е. Маевский. Канун революции. Петроград, 1918 г., стр. 96-97).
 
Ленин меняет свою точку зрения о характере предстоящей революции.
 
            Все главные течения российского социализма считали в этот период, что предстоящая революция будет буржуазно-демократической. Хотя она принесет народу значительные социальные реформы, но непосредственно капитализму она не грозит. Однако империалистическая война подтолкнула Ленина ближе к «максималистической» позиции, которую Троцкий теоретизировал после Революции 1905 г. Анализируя империалистическую стадию современного капитализма и политическую ситуацию, созданную войной, Ленин пршел к выводу, что, несмотря на отсталость России, ее предстоящая революция все-таки будет социалистической. Вместе с некоторыми другими марксистскими теоретиками, он утверждал, что империалистическое соперничество является неизбежным и центральным проявлением капитализма на его современном (высшем, по его мнению) этапе развития, характеризовавшемся концентрацией капитала в трестах и монополиях. Капиталу стало тесно в узких рамках национальных государств, и он стал искать по всему миру новые поля инвестиций, источники сырья, новые рынки сбыта. Проблема заключалась в том, что капитализм развивается неравномерно в разных странах. Когда к концу девятнадцатого века Германия и Япония стали крупными промышленными державами, мир уже был разделен на колонии и на сферы влияния между существующими промышленными державами, как Франция и Великобритания, развившимися раньше. Это требовало нового передела мира в соответствии с новым соотношением экономических сил. Но такой передел мог быть достигнут только силой оружия.
 
            Мировая война, поэтому, была империалистической войной разграбления и порабощения со стороны всех в ней участвующих, независимо от того, какая страна формально начала ее. Все участники были одинаково виноваты. Все давно готовили эту войну и все преследовали в ней империалистические цели. Ни одна страна не могла претендовать на право самообороны. От этого исходил лозунг большевиков: «Превратить империалистическую войну (между нациями) в гражданскую (между классами)». Можно было положить конец империализму и войне только низвержением капитализма. И это относилось к России тоже, несмотря на ее экономическую отсталость.
 
            И в этом позиции Ленина и Троцкого соприкасались. Ленин считал, что война создает в воюющих странах революционную ситуацию – т. е. ситуацию, при которой революция становится объективной возможностью (хотя не неизбежной). Он предложил следующее, ставшее впоследствии классическим, определение революционной ситуации: революционная ситуация характеризуется тем, что господствующие классы не могут подчинить себе общество старыми средствами властвования, а подчиненные классы, подвергавшиеся необычной степени угнетения и страданиям, активизируются и отказываются терпеть старые формы властвования. Оба кризиса, «верхов» и «низов», должны совпадать, чтобы революция стала возможной. Обобщенный революционный кризис, созданный мировой войной, означал, что социалистическая революция в России могла бы рассчитывать на политическую и экономическую поддержку более развитых революционных стран.
 
            Ленин еще утверждал, что поскольку Россия была отсталой страной, все еще управлялась полуфеодальной монархией, она являлась самым слабым звеном в империалистической цепочке, местом, где революция могла скорее всего начаться. В России накопился огромный взрывоопасный материал, больший, чем в развитых капиталистических странах. Ее революция могла бы служить примером для рабочего класса Запада, показывая им, как положить конец империалистической бойне. Но если революция могла начаться в России, она не смогла бы консолидировать и успешно построить социализм без помощи социалистических революций на Западе. В оценке Ленина это был реалистический сценарий для России и единственный способ для трудящихся мира избежать новых империалистических боен.
 
            Лозунг «превратить империалистическую войну в гражданскую» единодушно был принят партией большевиков. Однако, ленинская позиция о социалистической революции в России, выработанная им в эмиграции в течение 1915 г., не была широко известная в России. Несомненно, что некоторые рабочие и, может быть, интеллигенты, как большевики, так и левые эсеры, независимо от Ленина придержались таких «максималистических» взглядов. Но это была позиция меньшинства, и она открыто не обсуждалась в большевистских кругах. Троцкий, тоже находившийся тогда в вынужденной эмиграции, примыкал к маленькой левой социал-демократической фракции, отдельной от меньшевиков и от большевиков, которая после Февральской революции слилась с большевиками.
 
Февральская революция 1917г.
 
Восстание
 
            В январе 1917 г. Ленин окончил лекцию молодым рабочим в Цюрихе о Революции 1905 г. следующими словами:
 
«Нас не должна обманывать теперешняя гробовая тишина в Европе. Европа чревата революцией. Чудовищные ужасы империалистической войны, муки дороговизны повсюду порождают революционное настроение, и господствующие классы - буржуазия, и их приказчики - правительства, все больше и больше попадают в тупик, из которого без величайших потрясений они вообще не могут найти выхода. Подобно тому, как в России в 1905 году под руководством пролетариата началось народное восстание против царского правительства, с целью завоевания демократической республики, так ближайшие годы как раз в связи с этой хищнической войной приведут в Европе к народным восстаниям под руководством пролетариата против власти финансового капитала, против крупных банков, против капиталистов, и эти потрясения не могут закончиться иначе, как только экспроприацией буржуазии, победой социализма.
            Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции. Но я могу, думается мне, высказать с большой уверенностью надежду, что молодежь, которая работает так прекрасно в социалистическом движении Швейцарии и всего мира, что она будет иметь счастье не только бороться, но и победить в грядущей пролетарской революции». (Ленин, ППС, т. 30, стр. 327-28).
 
            Последняя фраза часто цитируется неграмотными историками как доказательство, что Ленин не предвидел грядущей революции в России, хотя в своем докладе он говорил лишь о возможности не дожить до «решающих битв». А о начале революционных битв, он прямо сказал, что Европа чревата революцией. Что касается самой России, то любой мало-мальски политически осведомленной человек (а Ленина наверно можно отнести к этой категории) четко ощущал, что новая революция не за горами, хотя никто не мог предсказать точную дату.
 
            В январе 1917 г. подпольный Петербургский комитет большевиков, отметив массовое участие рабочих в забастовке по случаю годовщины Кровавого воскресенья – по разным подсчетам от 200 000 до 300 000 людей участвовало в этой крупнейшей за время войны забастовке – заключил, что «настроение на заводах очень бодрое и политизированное; это открывает широкие революционные возможности». («Пролетарская революция», № 11 (13), 1923 г., стр. 265-266). В течение шести месяцев, предшествующих Февральской революции, в столице было потеряно в забастовках свыше миллиона рабочих дней, из которых три четверти – в политических забастовках. По России в целом 676 000 человек приняло участие в забастовках в два предреволюционных месяца. Несмотря на это, большевистская петербургская организация, обескровленная постоянными репрессиями, рассчитывала скорее на забастовку по случаю Первого мая, для возможного начала революции.
 
Крестьяне, в отличие от рабочих, по большей части сохраняли спокойствие. Военная мобилизация освободила деревню от излишней рабочей силы, и недостаток рабочих рук создал благоприятные условия для аренды дополнительной земли в крупных собственников. Растущие цены на продовольствие наполняли карманы тех крестьян, кто мог производить излишки, хотя товаров промышленности, которые можно было за эти деньги купить, становилось все меньше. С другой стороны, доклады о настроении солдат, подавляющее большинство которых были молодыми крестьянами, и вообще самой грамотной и социально активной частью крестьян, зимой 1916-17 гг. становились все более тревожными. Генералы докладывали, что новые резервные части, прибывшие на фронт с конца лета 1916 г., с точки зрения морального духа, гораздо хуже своих предшественников, что они отравлены пропагандой. Тем не менее, дисциплина вообще сохранялась, и редки были случаи неповиновения. Революция не начнется с армии, где ценой за неудавшееся восстание был расстрел.
 
Между тем, среди имущих классов отчуждение от власти достигало своего апогея. Британский военноначальник, Сэр Генри Вильсон, посещавший Петроград в начале февраля, нашел, что «все – офицеры, коммерсанты, дамы – открыто говорили о необходимости избавиться от них (Царя и Царицы).» (Field-Marshal Sir Henrу Wilson: His Life and Diaries, т. 1, Лондон, стр. 319). На собрании депутатов Государственной Думы Генерал Крымов сказал, что армия приветствовала бы весть о государственном перевороте. А в ноябре 1916 г. Милюков открыто осудил правительство с трибуны Думы. Тем не менее, октябристы и кадеты все еще настаивали на законных, парламентских методах борьбы. Только левое крыло либералов призывало к «действию со стороны общества», но оно не знало к какому. Единственное действительно конкретное политическое действие, которое было предпринято членами царской семьи, это убийство Распутина. (По легенде, пришлось его отравить, застрелить четыре раза, и, наконец, утопить в ледяной Неве, пока он не отдал душу.) Известия о его конце вызвало великое ликование в светском обществе.
 
Снова рабочие стали во главе борьбы. Всеобщая забастовка в Петербурге, которая переросла в восстание и в низвержение самодержавия, началась с двух отдельных выступлений. 17-го февраля, один цех Путиловского завода забастовал, требуя повышения зарплаты и возврата уволенных товарищей-активистов. К этому цеху вскоре присоединились другие. И когда администрация 22 февраля локаутировала забастовщиков, все 36 000 тысяч рабочих завода дружно встали. Они избрали стачком и отправили делегации на другие предприятия с просьбой поддержать их. В разговоре с Александром Керенским, депутат Думы от фракции трудовиков, один из забастовщиков, предполагал, что начинается большое политическое наступление. Но никто не догадался насколько большое.
 
 
            Другим выступлением, из которого выросло восстание, была забастовка текстильщиц, отмечающих 8-ое марта, Международный день женщин (23-го февраля по старому стилю). Это была инициатива «снизу» - ни одна партия не призывала работниц к действию. Но настроение у работниц было боевым. Их особенно разгневали высокие цены на продовольственные товары, длинные очереди в магазинах, и недавнее исчезновение хлеба вообще из ряда булочных. На ряде фабрик выборгского района, собравшись накоротке, текстильщицы решили бросить работу. Они прошли по улицам к соседним машиностроительным заводам. Один из участников событий вспоминал:
 
«Утром 23-го февраля в переулке звучали женские голоса: «Долой войну!», «Долой высокие цены!», «Долой голод!», «Хлеба рабочим!». Несколько рабочих подбежали к окну. Когда женщины их увидели, они начали махать им руками и кричать: «Выходите! Бросайте работу!». В окно полетели снежинки. Мы решили присоединиться... Мы провели короткое собрание за главной конторой около ворот и потом вылились на улицу... Женщины схватили за руки товарищей, шедших впереди, кричали «Ура!». И мы отправились с ними по Большому сампсионьевскому проспекту». (Е. Н. Бурджалов. Вторая русская революция. Москва, 1967, стр. 122 - проверить оригинал*).
 
В этот день забастовщики сосредоточили свои усилия на вовлечении в выступление других рабочих города. На своем пути они снимали с рельс трамваи и нападали на одиноких жандармов. Их конечной целью был Невский проспект, главная магистраль в центре города, местонахождение правительственных учреждений и домов имущих классов. Чтобы туда добраться из пригородных промышленных районов, надо было перейти Неву, но как обычно во время «беспорядков», власти подняли мосты. Но был февраль, на Неве стоял лед. В этот день в забастовке участвовало 87 500 человек.
 
На следующее утро рабочие пришли как обычно на работу, провели короткие собрания и снова вышли на улицу. Их число достигло 200 000 человек. Антивоенные и антиправительственные лозунги уже стали преобладать над вчерашними требованиями хлеба. Некоторые военные части и казацкие отряды – 170 000-ный гарнизон недавно был укреплен новыми, как предполагалось, надежными войсками и жандармами – дружелюбно относились к забастовщикам.
 
            25-го февраля забастовка стала всеобщей. Жандармы отступали, появляясь на улицах только группами. Служащие, интеллигенты, ремесленники присоединялись к забастовке, окружая рабочих атмосферой общего сочувствия, которая их подстегивала к более решительным действиям. Невский проспект уже был полностью в их руках. Они кричали антивоенные лозунги, требовали демократической республики и восьмичасового рабочего дня. В этот день впервые рабочие осознали, что это – революция, и что она идет к победе. Эта уверенность скоро заразила гарнизон, помогая солдатам принять решение о мятеже. Они еще колебались, но военные патрули в ряде районов не вмешивались в действия толпы, а в нескольких случаях не давали жандармам ее трогать. Стрельба и жертвы не могли остановить рабочих, которые рассеивались и сразу же собирались снова.
 
            26-ое февраля пришлось на воскресенье. В этот день начались захваты и поджоги полицейских участков, одной из главных целей которых было уничтожение архивов с данными об активистах. Были отдельные случаи мятежа в гарнизонах. 27-ое февраля уже ознаменовало торжество революции. Весь рабочий класс столицы был на улицах. С утра толпы рабочих двигались к казармам, чтобы уговорить солдат присоединиться к ним. К вечеру военный мятеж стал массовым. Рабочие провели остальные часы дня, уничтожая полицейские участки и освобождая политических заключенных. Ночью Царь отрекся от престола. Из Петрограда революция полетела по телеграфным линиям в остальную Россию. В промышленных центрах, получив новость о революции, рабочие бастовали сами, или вместе с представителями имущих классов, бескровно снимали царскую власть. Крестьяне тоже без труда отстраняли местных представителей самодержавия и земства, в которых доминировали дворяне.
 
Двоевластие
 
            26-го февраля, когда начались военные мятежи, Царь распустил Государственную Думу. Это был его ответ на мольбы председателя Думы, октябриста и промышленника М. Н. Родзянко, о формировании «правительства общественного доверия». После некоторых колебаний, большинство депутатов Думы решили собраться, но лишь частным образом, все еще не смея открыто бросить вызов самодержцу. Сделав еще одну неудачную попытку убедить брата Царя, Михаила, ввести военную диктатуру и требовать от Царя назначить ответственное правительство, политические представители имущих классов стояли перед выбором: или самим пытаться взять власть или быть отброшенными в сторону народной революцией. И все же, Милюков признался, что он лично предпочел бы получить власть «не снизу, а сверху». (П. Н. Милюков. История второй русской революции, т. 1. София, 1921 г., стр. 37). С целью взять власть лидеры буржуазных партий Думы создали Временный комитет Государственной Думы.
 
            Тем временем в другом крыле того же Таврического дворца два меньшевистских депутата Думы, оставшиеся на свободе, совещались с меньшевистскими лидерам «рабочих групп» Военно-промышленного комитета, только что освобожденных из тюрьмы, и еще с некоторыми внефракционными социал-демократическими интеллигентами. Собравшиеся решили взять на себя инициативу формировать Временный исполнительный комитет Совета и призвать рабочих и солдат избрать делегатов. (Уже 25-го февраля на некоторых предприятиях рабочие обсуждали вопрос о создании совета). Квотой был один депутат от каждой тысячи рабочих и один - от предприятий, где работает меньше тысячи рабочих; а от солдат – один депутат от части, независимо от ее численности, что дало излишнее представительство солдат в Совете.
 
            Остальная народная Россия действовала по той же модели. Депутаты избирались прямым голосованием, обычно на местах работы или в военных частях, и могли быть отозваны в любой момент, что случалось часто в течение 1917-го года, поскольку ситуация и мнения быстро менялись. До избрания Центрального исполнительного комитета советов Первой всероссийской конференцией советов в апреле, Петроградский совет был верховной властью для всех советов рабочих и солдатских депутатов. 
 
            В ночь с 28 февраля на 1 марта временный исполнительный комитет совета, от имени рабочих и солдат (преобладающе крестьян в военных шинелях), и Думский комитет, от имени имущих классов, договорились о формировании временного правительства, состоящего исключительно из либеральных членов Думы. Думский комитет принял условия, представленные социалистами: полные политические свободы, политическую амнистию, срочные меры для созыва Учредительного собрания, замену полиции народной милицией, никаких преследований солдат, участвовавших в революции. 2-го марта Петроградский совет собрался на пленарную сессию и 400-ми голосами против 19 принял резолюцию о поддержке Временному правительству. Однако, он прибавил условие к этой поддержке: правительство должно лояльно выполнять программу Совета. И чтобы не было в этом сомнений, Совет создал комитет надзора над правительством.
 
            Создание этого комитета не было предложено умеренными социалистами, стоящими в руководстве Совета. Формула условной поддержки Временному правительству - «поскольку постольку» - была предложена с зала. Она отражала недоверие рабочих к либералам. И на самом деле, в это же время Милюков предпринимал последнюю отчаянную попытку уговорить брата Царя спасти монархию. Но Совет и слышать не желал о сохранении монархии. В целом, однако, Милюков был приятно удивлен и доволен сговорчивостью Совета по вопросу о власти. Ведь Совет мог бы сам формировать правительство.
 
            Но Милюков рано радовался. Создалось, ведь, «двоевластие», ситуация по самой своей природе нестабильная и временная. Настоящая власть, т. е. контроль над средствами насилия, была в руках Совета, поскольку солдаты только ему подчинялись, а не Временному правительству. «Приказ № 1» Совета от 1-го марта освободил солдат от подчинения офицерам по политическим вопросам, тем самым, уменьшая опасность использования армии против народа. Этот же приказ предписывал солдатам избирать из своих рядов комитеты для контроля над оружием, которое ни в коем случае не должно быть отдано в распоряжение офицерам. Во всех политических вопросах солдаты должны были руководствоваться исключительно решениями Совета и своих избранных комитетов. Вне службы солдаты пользовались полными гражданскими правами, и офицеры должны были к ним обращаться исключительно на «вы».
 
            Милюков, конечно, знал, что либералы не пользуются поддержкой в народе. Поэтому он пытался уговорить членов ИК Совета участвовать с ними в коалиционном правительстве. Те, однако, отклонили предложение, боясь, не без основания, что свое участие во Временном правительстве их скомпрометирует в глазах народа. Потерпев неудачу, Милюков настаивал хотя бы на публичном выражении поддержки Временному правительству со стороны Совета. Это он получил, хотя выражение было условным.
 
            Если рабочие и солдаты считали, что роль Временного правительства состояла лишь в выполнении воли Совета, то спрашивается, почему они вообще согласились на формирование Временного правительства из либералов вместо того, чтобы сам Совет взял власть. Это тем более удивительно, если вспоминать недавний горький опыт тесного сотрудничества промышленников с самодержавием в подавлении рабочего движения. Ведь до революции рабочие отвергали позицию меньшевиков о союзе с либералами.
 
            Поддержку двоевластия рабочими в Феврале, можно объяснить несколькими факторами. Во-первых, солдаты, а не рабочие, составляли большинство в совете Петрограда и других городов. Во-вторых, среди рабочих было много недавних пришлых из деревни, привлеченных в город расширением производства для войны. Число занятых в промышленности в столице возросло с 242 000 накануне войны до 385 000 в 1917 г. (В России в целом промышленный пролетариат в 1917 году насчитывал 3,6 миллиона человек). Опыт политической борьбы и политическое сознание новых рабочих были ограничены. И, наконец, большевистская партия, отвергавшая союз с либералами, пострадала от репрессий больше чем меньшевики и эсеры, из которых многие, особенно среди интеллигенции, вернулись к политической активности в Феврале после долгого перерыва.
 
            Однако эти факторы играли лишь второстепенную роль в народной поддержке Временному правительству, потому что большинство большевистских депутатов Петроградского совета – их было еще немного в марте – проголосовали вместе со всеми за условную поддержку Временному правительству. Петербургский комитет большевиков был только слегка более сдержанным в выражении этой поддержки. Его резолюция гласила, что партия «не будет сопротивляться» Временному правительству «поскольку постольку».
 
            Основной причиной поддержки двоевластия было то, что Февральская революция, как казалось, оправдала позицию меньшевиков: рабочим удалось подтолкнуть буржуазию поддержать демократическую революцию. Как отмечал Александр Шляпников, рабочий-большевик, член ЦК партии: «То, что началось как пролетарское движение, приобрело общенациональный характер». (А. Г. Шляпников. 1917-ый год, т. 1. Москва, 1992 г., стр. 203). Это было видно не только по тому, что буржуазия примкнула к революции, пусть даже скрепя сердце, но и по искреннему сочувствию к рабочим и солдатам членами «вежливого общества», цеплявшими к своим костюмам и шляпам красные банты, выходя на улицы. Газета левых эсеров отмечала: «События февраля заставили людей забыть о том, что всего несколько дней до этого у них были непримиримые разногласия с помещиками и капиталистами. Казалось, будто все едины». («Знамя труда», 17 ноября 1917 г.).
 
Победа над самодержавием, достигнутая ценой относительно малой крови, воздействовала на рабочих опьяняюще. В народе воцарилась всеобщая, неописуемая радость. Настал праздник угнетенных и эксплуатируемых, поднявшихся, наконец-то, с колен, сбросивших цепи, вырвавших власть из рук вековой монархии. Люди, которые еще вчера были объектом чужой воли, взяли свою судьбу в собственные руки. Это было время празднования невероятной победы, открывающей новую, свободную жизнь. Никто не хотел думать, что впереди их ждут ужасные битвы.
 
Установление непосредственной власти советов означало бы именно это – кровавые битвы. Этот шаг оттолкнул бы в лагерь контрреволюции буржуазию и ее сторонников, в том числе и образованную часть населения, тех, кто умел управлять экономическим и государственным аппаратами. Могли бы рабочие обойтись без них? Это была страшная перспектива для людей, проводивших всю свою жизнь как простые исполнители чужих приказов. Кроме того, Петроград – это, ведь, не вся Россия. Надо было брать в расчет провинцию и армию: пошли бы они за рабочими столицы?
 
            В атмосфере эйфории победившей революции рабочие и думать не хотели о таких опасностях, тем более что, как казалось, не было в этом нужды, поскольку буржуазия, пусть и нехотя, перешла на сторону демократической революции. Зачем нарушать национальное единство, особенно когда настоящая власть была все-таки в руках Совета, установившего свой надзор над буржуазным правительством и тем самым, обеспечивая его верность делу революции.
 
            Это была позиция рабочих везде по России. Везде они избирали советы, но нигде советы не пытались взять власть в свои руки. В Москве и в большей части провинций советы охотно участвовали в «комитетах общественных организаций», которые взяли власть и в которых преобладали представители буржуазии. Так было даже в Иваново-Вознесенске, давнем оплоте большевизма. Была там некоторая оппозиция этой позиции, как впрочем, и в Петрограде, но она была невелика. Газета костромского совета писала в начале марта, что «Русские рабочие должны на время идти вместе с теми, с кем они завоевали свободу. В ряде мест, в том числе и в Костроме, слышны протесты против участия в тех организациях, которые взяли власть, с представителями земства и города... Если мы их оттолкнем, они пойдут против нас. Может быть, это не так страшно, но все-таки это создало бы серьезные осложнения для борьбы за наши идеалы. Нам нужно время не для борьбы, а для организации. Будет еще достаточно времени в будущем для борьбы». («Известия костромского совета рабочих депутатов», 11 марта 1917 г.).  
 
            Самым значительным исключением был Выборгский район Петрограда, где в конце февраля и начале марта собрания рабочих выражали крайнюю враждебность Думскому комитету и призывали Совет объявить себя временным революционным правительством. Большевистская организация района (в ней в марте состояло 500-600 человек) была единственной в столице, занявшей эту позицию. Петербургскому комитету партии пришлось запретить распространение выборгской листовки, призывающей к власти советов. Возможно, что и в других районах часть рабочих поддерживала эту позицию, но ввиду практического единодушия в пользу двоевластия, они молчали. По-видимому, никто не знал, что Ленин, в своей эмиграции в Швейцарии разделял позицию выборжцев. А через семь месяцев почти вся трудящаяся Россия будет требовать передачи власти советам. 
 
            Крестьяне, как и рабочие и солдаты, приветствовали революцию с единодушной радостью и со вздохом облегчения. Распространенное мнение о привязанности мужика батюшке-Царю оказалось мифом. Но в первые недели в деревнях было спокойно. Лишь из некоторых уездов поступали доклады о беспорядках, главным образом мелких.
 
            Но крестьяне не мешкали устранять старые органы сельского самоуправления, в которых дворяне доминировали. На их место они избирали крестьянские комитеты, которые иногда называли советами, но чаще всего просто «временными исполнительными комитетами». Временное правительство и все партии, кроме большевиков, возражали против классового (т. е. чисто крестьянского) характера этих комитетов, Но крестьяне не обращали внимания и во многих местах пытались даже исключить кулаков и всех вышедших из общины.
 
            Пока экспроприаций не было. Но комитеты вскоре стали принуждать крупных землевладельцев сдавать их землю в аренду беднякам и середнякам – но не кулакам – на льготных условиях. Они часто принимали меры для того, чтобы крупные собственники не могли обрабатывать свои земли. Например, они запрещали им использовать наемный труд или реквизировали их инвентарь. Освобожденная таким образом земля передавалась крестьянам для обработки под предлогом, что хозяин не засеял ее вовремя.
 
Временное правительство сопротивлялось, как могло, этим действиям, настаивая на том, что ничего нельзя было изменять до принятия Учредительным собранием решения о земельной реформе. Между тем, оно не торопилось организовать выборы в это собрание. Одной из причин тому было то, что на нем крестьянские депутаты были бы в большинстве и приняли бы крестьянскую земельную реформу. В этом сомнений не могло быть. Все уездные и губернские крестьянские съезды в первые недели и месяцы после Февральской революции требовали экспроприации без компенсации всех государственных, церковных и помещичьих земель. Большинство съездов включало еще в список для экспроприации земли кулаков.
 
 
Революция на предприятиях
 
            Рабочие, как и крестьяне, не желали дожидаться созыва Учредительного собрания для реформирования своих отношений с администрацией заводов и фабрик. Желанные реформы включали введение, без потери зарплаты, восьмичасового рабочего дня, приличную зарплату, «как подобает свободному гражданину», право избирать делегатов для своего коллективного представительства и для ограничения произвольной власти администрации. Все эти реформы рабочие считали составной частью демократической революции. Ими они не думали угрожать, и объективно не угрожали, частной собственности и капиталистической системе. Что бы они ни думали о буржуазии, они рассматривали Февральскую революцию как «буржуазно-демократическую». Правда, конечной целью был социализм, но он был отдаленной перспективой. 
 
            5-го марта Петроградский совет обсуждал вопрос о прекращении общей забастовки, начавшейся 25-го февраля. Дискуссия была весьма оживленной. Председатель совета, меньшевик Н. С. Чхеидзе, выступал за немедленное возобновление работы, обещая, что совет сразу возьмется за улучшение материального положения трудящихся. Но рабочие-депутаты возражали, что они не могут призвать своих товарищей прекратить забастовку, не завоевав восьмичасового рабочего дня и других улучшений условий труда. Зато солдатские депутаты беспокоились о военном производстве и поддержали Чхеидзе. 1170-ю голосами против 30 была принята резолюция о возобновлении работы с 7-го марта. Но совет обязался сейчас же представить экономические требования работодателям.
 
            Это решение оказалось очень непопулярным среди рабочих. С одной стороны, они протестовали против его недемократического характера, поскольку не было предварительной дискуссии на предприятиях. Рабочая концепция демократии включала в себя императивный мандат, обязывающий делегатов по всем важным вопросам голосовать так, как решило собрание. Такая концепция сильно отличалась от буржуазной демократии, при которой депутаты пользуются карт-бланшем (полной свободой), поскольку они избраны. Один из агитаторов совета объяснил: «Когда я им рассказывал об этом решении, в сердце своем я чувствовал, что я не могу их убедить: рабочие не могут завоевать свободу и не пользоваться ею, чтобы облегчить бремя своего труда, чтобы бороться против капитала. («Правда», № 11, 1917 г.). Из 111 предприятий, от которых дошла информация к Обществу заводчиков и фабрикантов, только 28 возобновили работу 7-го марта. При этом рабочие объяснили, что они это делают только с учетом мнения солдат и ради единства народных революционных сил. Большинство предприятий возобновили работу вскоре после этого, но лишь после того, как рабочие самочинно, «явочным образом», ввели восьмичасовой рабочий день, не ожидая заключения соглашения между советом и хозяевами или принятия соответствующего закона правительством. Они просто перестали работать после восьми часов.
            Осенью 1905 года, когда рабочие столицы пытались так же поступить, работодатели ответили всеобщим локаутом, чем нанесли тяжелейший удар по революции. Теперь же соотношение классовых сил было таковым, что промышленники не смели предпринять такой шаг со страха спровоцировать рабочих на еще более радикальные действия против них. Таким образом, 10-го марта Совет и Петроградское общество фабрикантов и заводчиков заключили соглашение о введении восьмичасового рабочего дня без потери зарплаты (фактически это означало повышение почасовой оплаты труда на 20-28%). Сверхурочная работа – с двойной оплатой – допускалась в определенных отраслях с разрешения избранных фабзавкомов. Однако, лишь неделю спустя на встрече с работодателями, А. С. Коновалов, Министр торговли и промышленности, левый либерал и сам крупный промышленник, согласился с собравшимися бизнесменами, что эта мера является лишь временной уступкой, которую надо будет отобрать при первой возможности.
 
            За пределами столицы сопротивление работодателей было более энергичным. В Москве, например, организация промышленников наотрез отвергла восьмичасовой рабочий день. Однако большинство из работодателей сдались после того, как московский Совет, реагируя на борьбу, которую рабочие уже вели на предприятиях, 18-го марта, наконец, призвал рабочих не ожидать соглашения, а действовать «явочным порядком». В провинции похожие сценарии разыгрывались до апреля включительно. На маленьких предприятиях и в мастерских, где соотношение сил всегда более благоприятное для работодателей, борьба рабочих реже достигала успехов. Эти рабочие особенно нуждались в законе о восьмичасовом рабочем дне, но Временное правительство, чутко внимая интересам работодателей, отказывалось его принять.
 
            Завоевав свободу, рабочие естественно хотели ею пользоваться для повышения своей зарплаты. Она еще до войны была скудной, но инфляция военного времени ее сильно сужала. Вернувшись на работу после революции, рабочие сразу же предъявили требования по зарплате. Как объяснял делегат от Путиловского завода Петроградскому совету: «Теперь, когда рабочие проснулись от трудового сна, мы требуем справедливой зарплаты и предъявляем требования, а предприниматели кричат: «Помогите, нас грабят!» Товарищи, вы наверно не разделяете их ужаса». (D. Mandel. The Petrograd Workers and the Fall of the Old Regime. Нью-Йорк, 1983 г., стр. 91). Призывы к умеренности со стороны меньшевиков и эсеров мало действовали на рабочих. До революции репрессии сдерживали рост зарплаты; рабочие сделали революцию и они считали, что теперь работодатели должны проявить по отношению к ним добрую волю, особенно если учесть их большие прибыли от военных заказов.
 
            И в этом вопросе работодатели вынуждены был уступить, хотя рабочие скоро увидели, что инфляция съела их прибавки. Но работодатели затеяли контратаку, хотя лишь косвенную, через буржуазную прессу, поднявшую кампанию клеветы против рабочих, обвиняя их в узком эгоизме за счет солдат, воюющих в окопах. Этим буржуазия положила конец «медовому месяцу» национального единства, последовавшему за революцией. Буржуазия опомнилась и начала показывать свои зубы. Рабочие сразу увидели, что кампания имеет целью вбить клин между рабочими и солдатами для подрыва революции. В типичной резолюции этого времени рабочие машиностроительного завода Айваз заявили, что «Враги демократии сеют раздор среди нас, потому что они боятся объединенной силы рабочих и солдат в Совете». («Известия», 31 марта 1917 г.). Рабочие принимали меры для успокоения солдат, приглашая их делегации на свои предприятия, чтобы убедиться, что рабочие готовы работать, сколько нужно и что их зарплата не чрезмерная. Эти меры оказались эффективными.
 
            На самом деле после Февраля на многих предприятиях продуктивность повысилась. Там, где было снижение, причиной тому были проблемы снабжения, поскольку транспортная система была перегружена. Н. Н. Кутлер, видный промышленник и член ЦК Партии кадетов, даже отмечал некоторый «энтузиазм для работы». (П. В. Волобуев. Пролетариат и буржуазия в 1917 г. Москва, 1964 г., стр. 157). В конце концов, кампания буржуазной прессы ударила по самим работодателям, укрепив солидарность между рабочими и солдатами против имущих классов. К середине апреля кампания уже прекратилась.
 
            Как отмечалось выше, концепция рабочих о демократической революции включала право избирать своих представителей на предприятиях. Стиль управления российских капиталистов при самодержавии был особенно деспотичным и унижающим по отношению к трудящимся. К тому же начальство тесно сотрудничало с Охраной. Хотя Конвент 1912-го года Петроградского общества фабрикантов и заводчиков определенно отвергал выборное представительство рабочих, работодателям теперь пришлось уступить и по этому вопросу. Соглашение 10-го марта с Советом разрешало избрание фабрично-заводских комитетов (ФЗК) для коллективного представительства трудящихся в их отношениях с администрацией, с властями и с общественными организациями.
 
            В большинстве случаев это соглашение лишь формально закрепило то, что рабочие уже сами сделали, чтобы положить конец «самодержавию на предприятиях». Вернувшись на работу после революции, перед тем как приступить к работе, рабочие первым делом выгоняли наиболее деспотичных членов администрации, иногда вывозя их на тачке, набросив им мешок на голову, в знак особого позора. Затем они избирали свои комитеты, вручая им функцию контроля над исполнением «внутреннего распорядка предприятия», в который входили вопросы продолжительности рабочего дня, найма и увольнения рабочих, решения конфликтов, охраны имущества предприятия, трудовой дисциплины, включая отмену ненавистной системы штрафов.
 
            Это были далеко идущие прерогативы, но они не выходили за рамки тех прав, которые впоследствии в разное время профсоюзы развитых капиталистических стран завоевали. Рабочие хотели лишь исправить злоупотребления прошлого, не брали на себя управление предприятиями. И на практике они не ограничивали право администрации вести технико-экономическую сторону дела. Только на казенных заводах рабочие после Февраля пошли дальше и потребовали права на управление. Но это случалось часто как реакция на исчезновение высшей администрации, состоящей из царских офицеров, во время революции. Но и рабочие казенных предприятий скоро отказались от этого требования и довольствовались надзором над администрацией, заявляя, что рабочее управление – дело для социализма, а это еще в будущем.
 
Но если рабочие еще не думали о самоуправлении и о социализме, уже были намеки на возможное дальнейшее развитие событий. Рабочие, ведь, не забыли, что еще несколько недель назад локаут был излюбленным оружием работодателей. Старшее поколение и политически сознательная молодежь вспоминали роль массовых локаутов в Питере в ноябре и октябре 1905 г. В марте 1917 г. Министр торговли и промышленности отмечал, что в Петрограде рабочие подозревают, что заводоуправления задерживают производство для обороны в рамках кампании по натравливанию на них солдат. На заседании Совета 20-го марта, рабочие депутаты потребовали расследования причин неиспользованных производственных мощностей. «Правильны ли заявления администрации, что нет угля и метала?»,- спрашивал депутат от Металлического завода. (D. Mandel. The Petrograd Workers and the Fall of the Old Regime. стр. 103). На некоторых предприятиях фабзавкомы уже сами расследовали причины остановки производства.
 
Это были, по сути, первые, еще редкие, шаги рабочего контроля. Они были приняты там, где рабочие подозревали, что причиной производственных проблем могли быть халатность или умышленный саботаж администрации. Это была защитная реакция на воспринимаемую угрозу предприятию, местам работы, и, в конце концов, самой революции, поскольку массовая безработица подорвала бы силу рабочего движения, как случилось в 1905-07 гг. Только на казенных предприятиях рабочие утвердили право контроля, в смысле надзора, даже когда не видели угрозы производству. Они считали, что поскольку предприятия принадлежат государству, то после демократической революции управление должно пройти демократизацию вместе с остальным государственным аппаратом.
 
Из вышесказанного становится ясным, что рабочие не собирались сидеть, сложа руки, как в 1905 г., перед лицом отрытого или скрытого локаута. Разница с 1905 г. заключалась в том, что теперь они держали – или думали, что держали – в своих руках реальную власть в форме советов. Таким образом был подготовлен плацдарм для радикализации революции по сценарию, предсказанному Троцким на основе анализа поражения Революции 1905 г.
 
От февраля к октябрю – радикализация в защите революции
 
Возвращение Ленина. Апрельские тезисы
 
            Третьего апреля, вместе с 32-мя другими политэмигрантами, Ленин прибыл на Финляндский вокзал Петрограда поездом, предоставленным германскими властями, надеявшимися этим содействовать подрыву военного потенциала России. На следующий день Ленин резюмировал свою позицию в своих «Апрельских тезисах», тем самым, объявляя о своей оппозиции политике, проводимой до тех пор своей партией.
 
Ленин объяснял, что Февральская революция не изменила империалистического характера войны со стороны России. Временное правительство не отвергает, и не может отвергнуть, империалистических целей этой войны. Поэтому большевистская партия должна отказаться от лозунга «революционного оборончества», от поддержки войны во имя защиты революции от Австро-германских войск, несмотря на популярность этой позиции среди трудящихся. Эта война не может быть оборонительной, поскольку у власти находятся либералы, представители имущих классов. Большевики, как интернационалисты, не могут поддержать эту власть. Но в условиях свободы, царящей тогда в России, – Ленин отмечал, что Россия после Февраля стала самой свободной из всех воюющих стран – задача партии заключалась в том, чтобы завоевать большинство в советах путем терпеливого разъяснения трудящимся и солдатам необходимости взятия власти в собственные руки через советы.
 
Ленин утверждал, что империалистическая война и созданный ею мировой кризис капитализма поставили социалистическую революцию на повестку дня в России. А это означало полный демонтаж государственного аппарата – администрации, полиции, армии – унаследованного от самодержавия и его замену подлинно народной властью в форме советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, т. е. власти, основанной на принципах равенства и участия народа в управлении государством, принципах Парижской коммуны 1871 года.
 
Что касается социально-экономической программы, то, учитывая уровень развития России, непосредственной задачей не могло быть введение социализма, а лишь регулирование капиталистической экономики народным государством. Для этого нужно слияние банков в единое учреждение под управлением государства. Ленин также призывал к национализации земли и бесплатной раздаче помещичьих имений крестьянам под контролем крестьянских советов. Это была, в сущности, программа самого крестьянства и его традиционной партии эсеров. Ленин всего лишь добавил пункт о создании образцово-показательных хозяйств на части крупнейших дворянских имений под управлением советов крестьянской бедноты, той части крестьянства, которая наиболее заинтересована в кооперативном производстве.
 
Наконец, ввиду назревающей революционной ситуации на Западе, Ленин призвал к решительному разрыву революционного крыла социализма с теми, кто поддерживал войну и «свое» государство в этой войне. Впоследствии Ленин предложил поменять дискредитированное название «социал-демократы» на «коммунисты», термин, использованный Марксом и Энгельсом.
 
            Ленинские тезисы были отвергнуты партийным руководством обеих столиц. Тезисы призывали порвать с традиционной позицией партии о характере революции в России, всегда считавшейся буржуазно-демократической. Оппоненты Ленина утверждали, что его позиция изолирует партию от масс, которые поддерживают «революционное оборончество» и, хотя условно, и Временное правительство. Однако последующие события вскоре показали, что Ленин, несмотря на прожитые им за границей предыдущие десять лет, лучше понимал внутреннюю динамику российской революции, чем большинство партийных лидеров, остававшихся в это время в России.
 
«Апрельские дни» и вопрос войны
 
В своих «Записках о революции» меньшевик-интернационалист (т. е. примыкающий к левому крылу партии) Н. Суханов, участник переговоров в Феврале между Петроградским советом и Думским комитетом о формировании Временного правительства, утверждал, что обе стороны переговоров сознательно опустили вопрос о войне, сознавая, что он неизбежно привел бы к столкновению. По этой же причине меньшевики и эсеры отказались от предложения кадетов участвовать в правительстве, опасаясь дискредитировать себя именно по вопросу внешней политики. 
 
Эти опасения оказались вполне обоснованными. Партия Кадетов, ставшая после Февральской революции главным политическим представителем имущих классов, полностью разделяла империалистические цели войны Антанты, прописанные в ее тайных договорах. Эти договора обещали России в случае победы аннексию Дарданелл, Константинополя, Галиции, Армении и австро-германской части Польши. (Франция должна была получить Эльзас и Лотарингию, часть западной Германии, Сирию, часть Малой Азии; Великобритания - германские колонии в Африке и Месопотамии; Италия – Тироль, Трентино и территорию на Балканах). Но если бы кадеты отказались от империалистических целей войны, как того требовал народ, они не могли бы всего этого получить, поскольку это означало бы разрыв с Союзниками, у которых царское государство заняло огромные долги и от которых Временное правительство надеялось получить дополнительные кредиты. А Союзники, со своей стороны, оказывали на Временное правительство неустанное дипломатическое и финансовое давление для осуществления обещанного еще Царем нового наступления в связи с планировавшимся франко-английским наступлением на западном фронте. Их мало интересовали сообщения командования российской армии о слабом моральном состоянии войск и трудностях в снабжении.
 
Но была еще более веская, внутренняя причина, почему кадеты не могли выполнить волю народа по отношению к войне. Как объяснял лидер партии эсеров Виктор Чернов (он же поддерживал Временное правительство и позже вошел в его состав в качестве Министра земледелия): «Имущие классы рассматривали победу в войне и вызванный ею шовинизм как единственный способ избежать углубления социальной революции». (В. Чернов. Перед бурей. Нью-Йорк, 1953 г. стр. 300.* - проверить в оргигинаде). Суханов еще четче выразил ту же мысль: «Если революция не прекратит войну, то война задушит революцию». (Записки о революции. Берлин, 1922 г. т. 2, стр. 413.* проверить в оригинале)
 
Что касается рабочих и солдат, то они поддерживали войну в той мере, что считали ее нужной для защиты революции от австро-германских войск. Они были уверены, что Совет, один распоряжающийся реальной (т. е. вооруженной) силой, заставит правительство отказаться от империалистических целей и искать пути к заключению демократического мира. Ведь уже 14 марта Петроградский совет единодушно обратился с призывом к народам мира «взять в свои руки решение вопроса о войне и мире». Совет в особенности призывал пролетариат австро-германской коалиции последовать революционному примеру России. (Революционное движение в России после свержения самодержавия. М., 1957, стр. 252-253). И с другой стороны рабочие затруднялись понять лозунг большевиков «долой войну», который никак не стыковался с условной поддержкой этой партией Временного правительства. И на самом деле после того, как Сталин и некоторые другие видные большевики вернулись из сибирской ссылки в середине марта, они круто изменили редакционную линию «Правды», отказываясь от лозунга «долой войну!» в пользу «революционного оборончества». Это была, по сути, позиция меньшевиков и эсеров.
 
Но пределы «революционного оборончества» рабочих были определены уже в начале апреля, когда они осудили меньшевистско-эсеровское большинство петроградского и московского советов за их поддержку «Займа свободы» Временного правительства. На фабрично-заводских собраниях рабочие требовали вместо займа специального налога на капитал и на военные прибыли буржуазии, раздувшей войну, и чтобы Временное правительство оказывало действенное давление на Союзников с тем, чтобы они отказались от империалистических целей. Именно по поводу «Займа свободы» рабочие впервые стали отзывать своих депутатов из советов, избирая на их место большевиков или им сочувствующих, противников займа.
 
Под давлением «снизу», лидеры Петроградского совета требовали от Временного правительства публично отказаться от военных целей старого режима. Это требование встретило яростное сопротивление со стороны лидера кадетов и Министра иностранных дел, профессора П. М. Милюкова. Но, несмотря на это, 28 марта правительство опубликовало компромиссный документ, объявлявший о том, что Россия стремится не к господству, аннексиям или оккупации, а к миру на основе принципа самоопределения наций. Но оно заодно подтверждало свое намерение выполнить все обязательства, принятые Царем перед Союзниками. Чтобы эта двусмысленность союзникам была понятна, 18 апреля Милюков отправил им тайную записку, уверяя их в решимости России продолжить войну до победного конца и выполнить все обязательства по договорам.
 
Эта записка была обнародована в прессе 20 апреля, что вызвало стихийный взрыв негодования у рабочих и солдат Петрограда, Москвы и других промышленных центров. Произошли митинги и уличные демонстрации с требованием отставки Милюкова. Но призывы к переходу власти советам были в это время еще редкостью. Со своей стороны кадеты организовали свои демонстрации в поддержку Милюкова. Газета меньшевиков так доложила об обстановке в столице: «Везде на улицах и в трамваях идут страстные, горячие споры о войне. Кепки и косынки – за мир; котелки и шапки – за войну». («Рабочая газета», 21 апреля 1917 г.). По словам очевидца:
 
«21-го апреля работницы (трех ткацких фабрик столицы – Д.М.) шли с демонстрацией по нечетной стороне Невского проспекта. Другая толпа двигалась параллельно по четной стороне – нарядные дамы, офицеры, коммерсанты, юристы, и тому подобные. Их лозунгами были «Да здравствует Временное правительство!», «Да здравствует Милюков!», «Ленина под арест!». На Садовой произошла стычка. На наших работниц посыпался град ругательств: «Шлюхи! Неграмотная чернь! Немытые подонки!». Романова не удержалась: «Шляпы, которые вы носите, из нашей крови сделаны!». Началась драка. Женщину, несущую фабричное знамя, сбили с ног, а знамя порвали на куски… В ответ наши работницы стали срывать модные шляпы с буржуазных дам и царапать им лица. В это время подошел отряд матросов под предводительством оркестра, и кадетская демонстрация отступила». (В. Перазич. Текстили Петрограда в 1917г. Ленинград, 1927, стр. 420).
 
Не все столкновения закончились так благополучно. Провокаторами, стрелявшими из-за спин «приличной публики» было убито в эти дни несколько рабочих и солдат. Это была первая кровь, пролитая со времени революции, предвкушение будущей гражданской войны. И она произвела на рабочих столицы сильное впечатление. «В этот день у всех открылись глаза, - вспоминал рабочий выборгского района. - Сдерживаемая ненависть к буржуазии только усилилась». (П. Ф. Куделли. Ленинградские рабочие в борьбе за власть советов в 1917г. Ленинград, 1924 г., стр. 15). Это насилие со стороны буржуазного лагеря подстегнуло рабочих искать оружие и создавать красную гвардию вопреки отрицательному отношению к этому лидеров Совета.
 
Апрельские события также помогли повернуть большевистскую партию на позиции Ленина. На Всероссийском съезде партии в конце апреля подавляющее большинство из 149 делегатов, представлявших 79 000 членов (на момент Февральской революции было 20 000), осудило Временное правительство и потребовало передачи власти Советам.
 
Формирование коалиционного правительства
 
            В ответ на разразившийся кризис кадеты сделали новую попытку расширить политический состав Временного правительства, надеясь этим укрепить его поддержку среди народа. Они снова убеждали лидеров Совета вступить с ними в коалицию. Совместное заседание Петроградского и Московского советов в конце апреля незначительным большинством отвергло это предложение. Но неожиданная отставка Министра войны, промышленника А. И. Гучкова, убедила лидеров меньшевиков и эсеров в необходимости укрепить Временное правительство. Они больше всего боялись отчуждения либералов, как представителей прогрессивной буржуазии, от революции, считая это чреватым гражданской войной и поражением революции. Большевики, меньшевики-интернационалисты, и левые эсеры были против участия представителей Совета в правительстве, но они были в меньшинстве. Исполнительный комитет Совета проголосовал 44-я голосами против 10 за участие в коалиции.
 
            5-го мая пятеро видных социалистов (шестеро, если считать Керенского, вошедшего в правительство еще в феврале без согласия Совета), вошли в правительство. В качестве уступки народному мнению Милюков был исключен, невзирая на протест Центрального комитета его партии. 13 мая Петроградский совет подавляющим большинством голосов выразил доверие коалиционному правительству. Резолюция, предложенная Троцким, направленная против коалиционного правительства, собрала всего 20-30 голосов.
 
Большинство рабочих одобрительно относились к решению Совета. Для них решающим доводом была необходимость избежать гражданской войны, которой они, безусловно, боялись. Более того, они считали, что присутствие представителей Совета непосредственно в правительстве обеспечит более эффективный контроль над буржуазными министрами. Троцкий, однако, недавно вернувшийся из заграницы, вернее оценил ситуацию: он считал, что образование коалиционного правительства означало захват Совета буржуазией.
 
Центром отрицательного отношения к коалиции среди рабочих был снова, как можно было того ожидать, Выборгский район Петрограда. Там собрания рабочих реагировали на формирование коалиции требованием передачи власти советам. И к этому времени они уже не были столь изолированы как в феврале. Подобную позицию заняли столичные профсоюзы портных и обойщиков, и рабочие ряда предприятий других районов Петрограда, Москвы и провинции. 24 апреля совет рабочих Тейкова, текстильного города Центрального промышленного района, характеризуя Временное правительство как «насквозь империалистическое, руками и ногами привязанное к англо-французскому и русскому капиталу», тоже потребовал передачи власти Советам. (Известия Иваново-Вознесенского совета р. д., № 8, 1917 г.). Несколько недель спустя аналогичную резолюцию принял совет рабочих депутатов крупнейшего текстильного центра Иваново-Вознесенска, утверждая, что Временное правительство «при своей буржуазной сущности» не сможет сдержать свои обещания». (Там же). 13 мая Совет рабочих и солдатских депутатов военно-морской базы Кронштадта, где было сильное влияние анархистов, уже объявил себя единственной властью на острове.
 
Но подобные позиции были еще довольно редкими. Подавляющая масса рабочих и солдат все еще шла за эсерами и меньшевиками. Но массовая поддержка «соглашателям» (как их называли большевики) на самом деле скрывала глубокие расхождения между трудящимися и лидерами этих партий. Рабочие и солдаты считали, что участие представителей Совета в коалиции обеспечит исполнение воли народа, тогда как лидеры меньшевиков и эсеров были в первую очередь озабочены необходимостью сохранить причастие представителей буржуазии к революции. Как Троцкий верно замечал, это фактически превратило их в узников либералов, а не наоборот, как надеялись трудящиеся.
 
Не много времени понадобилось большинству рабочих, чтобы понять свою ошибку. В Петрограде после того, как рабочие отозвали делегатов-«соглашателей» из Совета, избирая на их место большевиков или левых эсеров, рабочая секция Совета 3-го июля большинством голосов приняла резолюцию, требующую передачи власти советам. Солдатам и некоторой части рабочим, в основном неквалифицированных, сохранявших связи с деревней, прояснение пришло позже. Но к концу сентября большинство советов рабочих и солдатских депутатов по всей России уже требовало передачи власти советам. Что касается крестьян, они до Октябрьской революции формально не отказывались от поддержки Временного правительства, но на практике они ему уже давно не подчинялись.
 
Внешняя политика Временного правительства была только одной из причин, побудивших трудящихся требовать перехода власти своим советам. Другими поводами было бездействие правительства по отношению к надвигающемуся экономическому кризису и его отказ от проведения земельной реформы. Более того, когда рабочие и крестьяне пытались собственными силами решить эти вопросы, правительство принимало репрессивные меры. Но главной проблемой, соединявшей в себе все остальные, была растущая угроза контрреволюции со стороны имущих классов, представители которых все наглее и откровеннее требовали подавления организаций трудящихся, и в первую очередь советов. Трудящиеся считали, что Временное правительство не только ничего не предпринимает против этой угрозы, но прямо ей содействуют.
 
Экономический кризис и рабочий контроль
 
            В начале мая «Новая жизнь», орган меньшевиков-интернационалистов, отметила, что «за последнее время на целом ряде предприятий наблюдается сокращение производства. Это явление пока обозначилось в мелких и средних предприятиях, но оно все-таки начинает основательно тревожить рабочие массы. Передовые рабочие сопоставляют новые их экономические завоевания с наступившим сокращением производства» (10 мая 1917 г.). «Рабочая газета», орган (правых) меньшевиков, сторонников Временного правительства, 20-го мая опубликовала передовую статью под заглавием «Наступления?»:
 
«В лагере промышленников оживление. Прошла недолгая оторопь, охватившая их в первые дни революции. От недавней растерянности и панической уступчивости не осталось и следа. Если в первые месяцы свободы, объединенные промышленники почти без сопротивления удовлетворяли требования рабочих, то теперь они решительно перешли в оборону и спешно готовятся к наступлению по всему фронту.
 
Не сразу решаются они объявить открытую войну рабочим. Слишком раскалена еще вулканическая почва революции, слишком грозен еще в своем революционном порыве рабочий класс, чтобы промышленники, по крайней мере, в данный момент, решились пойти напролом и открытым встречным натиском опрокинуть противника... Но вот не решаясь открыто идти на «прорыв центра», они пытаются сделать обход с флангов, чтобы зайти противнику в тыл.
 
Все чаще мы за последнее время слышим об «итальянской забастовке», практикуемой предпринимателями то там то здесь. Заводы не ремонтируются, изношенные части не заменяются новыми, запасы сырья, материалов и угля не возобновляются. Предприниматели кричат на всех перекрестках, что «чрезмерные требования» рабочих не осуществимы и прямо гибельны для предприятий. Они великодушно предлагают, или делают вид, что предлагают, государству снять с них бремя ведения предприятий. В других случаях они сокращают производство, рассчитывая рабочих под предлогом недостатка металла, угля, заказов, или конкуренции от импорта.
 
Тут перед нами другой прием борьбы – скрытый локаут. В отделе труда Совета Рабочих и Солдатских депутатов ежедневно приходится сталкиваться с фактами, подтверждающими наличность определенного плана у промышленников».
 
Еще до Февральской революции возникали серьезные проблемы в снабжении промышленности топливом и сырьем. Но тогда работодатели в этом обвиняли войну и некомпетентность властей. Теперь же деловые люди, как Н. Н. Кутлер, член ЦК Партии кадетов, решили, что на самом деле виноваты рабочие, выдвигающие «непомерные требования», которые «делают ведение правления предприятиями невозможным». («Рабочая газета», 14 мая, 1917 г.). Комментируя эту речь Кутлера на съезде партии кадетов в середине мая, орган партии грозно предсказал, что «пройдет две-три недели, и заводы начнут закрываться один за другим». (Речь 13 мая 1917 г.).
 
Несмотря на надвигающийся кризис, Временное правительство не принимало никаких действенных мер по регулированию экономики. Причиной тому была сильная оппозиция со стороны промышленников. На Всероссийском съезде представителей торговли и промышленности в начале июня либеральный банкир П. П. Рябушинский объяснял, что государственное регулирование экономики, практикуемое во всех других воюющих странах, неприемлемо для России, так как «наше правительство само находится в положении контролируемого». («Известия Московского военно-промышленного комитета», №13, 1917 г.). Это был открытый намек на политическое влияние советов. Подтекстом Рябушинский объяснял, что если позволить правительству вмешиваться в экономику, когда советы обладают таким влиянием, то регулирование могло бы обернуться против интересов промышленников.
 
Всего спустя два дня после того, как ИК Петроградского совета принял план широкого государственного регулирования экономики, ведущий либеральный промышленник А. И. Коновалов подал в отставку с поста Министра торговли и промышленности, объясняя в письме Премьер-министру, что предотвратить экономический кризис можно будет только в том случае, «если бы Временное правительство, по крайней мере, обладало всей полнотой власти и пошло по пути восстановления нарушенной дисциплины, энергично борясь с непомерными требованиями крайних левых». Новая жизнь», 20 мая 1917 г.). Через несколько дней на Съезде военно-промышленных комитетов Коновалов предсказал, что «если в ближайшем будущем не произойдет отрезвления умов, мы станем свидетелями закрытия десятков и сотен заводов». (Там же, 19 мая 1917 г.). В начале июня Всероссийский съезд представителей торговли и промышленности решительно отверг любую форму государственного регулирования экономики.
 
Из вышесказанного видно, что движение за рабочий контроль не было бессознательным бунтом рабочих против авторитета администрации, как заявляли промышленники и вслед за ними буржуазные историки. Требование рабочего контроля не имело прецедента в рабочем движении. Оно возникло «Неудивительно, поэтому, что Петроградская конференция фабрично-заводских комитетов конца мая, представлявшая 337 000 промышленных рабочих столицы, была одной из первых крупных рабочих организаций, потребовавшая передачи власти советам. Фабзавкомы стояли на передовой линии борьбы за сохранение производства и рабочих мест. В резолюции конференции о мерах борьбы с экономической разрухой и предотвращением надвигающегося кризиса, собравшей две трети из 568 голосов (на самом деле, три четверти голосов, если не считать анархистов, принципиально не голосовавших за резолюцию из-за упоминания роли государства) говорилось: «Планомерное и успешное осуществление перечисленных мер возможно только при условии передачи власти Совету рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». («Октябрьская революция и фабзавкомы». М., 1927 г., т._ стр. 107). В том же духе, 12 июня учредительный съезд Профсоюза текстильщиков Иваново-Вознесенска подавляющим большинством голосов принял резолюцию, требующую передачи власти советам как единственной надежды избежать «экономической катастрофы невиданного масштаба». (Труды делегатских собраний Иваново-кинешемского областного профессионального профсоюза рабочих и работниц текстильной промышленности. Иваново-Вознесенск, 1918 г., стр. 24).
 
Между тем рабочие не сидели, сложа руки, а через свои фабзавкомы делали, что было в их силах. Как отмечалось выше, они не думали брать в свои руки управление заводами. Это не входило в их представление о буржуазно-демократической революции. Но они и не собирались предоставлять промышленникам свободу действий для сокращения производства и рабочих мест, если они подозревали, что те поступают недобросовестно. А прошлый и настоящий опыт рабочих настораживал. 
 
Трудно сказать точно, как часто проблемы производства вытекали из объективных причин или были последствием саботажа и сознательной халатности со стороны владельцев и управляющих. При проверке подозрения рабочих оправдывались достаточно часто. Расследование, опубликованное весной одной из деловых газет, заключило, что из 75 закрытий заводов (в основном пока средних и малых) в столице, 54 закрытия были вызваны желанием собственников сломать коллективное давление рабочих, а 21 – проблемами снабжения. («Торгово-промышленная газета», 23 мая, 1917 г.). В Иваново-Вознесенске ряд текстильных фабрик не открылся после пасхального отпуска. Собственники ссылались на недостаток топлива и сырья. Но после того, как местный совет постановил, чтобы собственники платили рабочим полную зарплату за время простоя и чтобы была создана комиссия для контроля над промышленностью, производство вдруг возобновилось. («Утро России», 27 февраля 1917 г.). Совет отметил, что собственники не заботятся об обеспечении предприятий даже тем топливом, которое имеется в городе, и что их явное желание закрыть фабрики имеет целью взять рабочих голодом и отнять завоеванные ими свободы. (1917-ый год в Иваново-Вознесенском районе. Иваново-Вознесенск, 1925 г., стр. 152-153).
 
Именно эта ситуация, наблюдавшаяся с весны и начала лета 1917 года, побуждала у трудящихся стремление к установлению «рабочего контроля», но «контроля» лишь в смысле «надзора», а не «управления» предприятием, которое ассоциировалось с социализмом. А фабзавкомы принципиально отказывались от ответственности за управление в рамках капитализма. Весьма редкими были попытки захвата рабочими предприятий. Как правило, это случалось, когда предприятию непосредственно грозило закрытие. И даже тогда фабзавкомы обращались к правительству, требуя от него секвестровать (временно национализировать) предприятие. Для трудящихся требование «рабочего контроля» означало право расследовать причины задержки или остановки производства, включая полный доступ к складам, документам, в том числе и финансовой отчетности.
 
В основном защитный характер рабочего контроля объясняет, почему он неравномерно развивался до Октября. Рабочие, как правило, воздерживались от его внедрения, если отсутствовала угроза производству. Но даже там, где фабзавкомы пытались его установить, результаты были в лучшем случае частичными из-за сопротивления администрации. Активисты фабзавкомов хорошо осознавали их ограниченные возможности в отсутствии поддержки со стороны государства. Поэтому не случайно, что Первая петроградская конференция фабзавкомов в конце мая потребовала передачи власти советам. Делегаты понимали, что война серьезно подорвала экономику и, что требовалось регулирование в общегосударственном масштабе. Но угроза уже висела над головой, и поэтому под усиливающимся давлением «снизу» фабзавкомы не могли дождаться, когда советы возьмут власть. Они прилагали истинно героические усилия для спасения производства и рабочих мест, при содействии избранного ими Центрального совета фабзавкомов и вопреки сопротивлению правительства и работодателей. Для этой цели они были готовы сотрудничать с администрацией в поисках топлива, сырья, заказов, кредитов, но только если они убеждались в добросовестности последней. 
 
снизу», как практическая реакция на конкретную проблему. Рабочий контроль не фигурировал в программе ни одной из социалистических партий. Но лишь большевики откликнулись на него, и притом с энтузиазмом, потому что они не разделяли заботы «соглашателей» не отпугивать буржуазию от революции. Рабочие-большевики вскоре стали возглавлять подавляющее большинство фабзавкомов. Меньшевики же и эсеры отрицательно относились к рабочему контролю, назвав его анархистским уклоном и посягательством на право собственности, что при капитализме не должно было иметь места. Вместо этого они призвали к государственному регулированию экономики. Но, как выше отмечено, фабзавкомы сами признавали необходимость установления государственного регулирования. Дело было в том, что Временное правительство, поддерживаемое меньшевиками и эсерами во имя спасения революции, отказывалось от регулирования под давлением промышленников.
 
Зато Временное правительство составило план «разгрузки» Петрограда от промышленных предприятий и перемещения их в провинцию, где, как оно утверждало, источники сырья и материалов будут ближе. Этот план взбесил трудящихся. Даже меньшевики и эсеры считали его лишенным экономического смысла. В лучшем случае потребовались бы долгие месяцы, прежде чем перемещенные предприятия могли бы возобновить производство. Между тем Временное правительство призывало рабочих умерить свои требования к работодателям во имя поддержки военного производства.
 
В плане «разгрузки» Петрограда рабочие сразу разглядели замысел распыления авангарда революции. 31 мая Рабочая секция Петроградского совета приняла резолюцию, заявлявшую, что нужно не вывозить промышленность, а прекратить войну и предпринять серьезную борьбу с назревающей экономической катастрофой. Но, продолжала резолюция, это будет возможно «лишь при условии регулирования и контроля всего производства со стороны государственной власти в руках Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов». («Известия», 2 июня 1917 г.). На некоторых предприятиях рабочие добавляли, что вместо промышленных предприятий полезнее было бы разгрузить столицу от «спекулянтов, чиновников и бездельно бродящих по Невскому проспекту». (Рабочий контроль и национализация промышленных предприятий Петрограда в 1917-19, т. 1. Ленинград, 1949 г., стр., 43). Под интенсивной критикой «снизу» правительство временно отложило проект. 
 
Революция в деревне
 
            Восстание рабочих в феврале, привлекшее на свою сторону гарнизон, открыло путь крестьянскому движению. А отказ Временного правительства от принятия мер для решения земельного вопроса и для прекращения войны обеспечил рабочим поддержку крестьян и солдат в октябре в свержении советами Временного правительства. 
 
Под давлением кадетов, лидеры меньшевиков и эсеров, участвующие в коалиционном правительстве, – В. Чернов, лидер партии эсеров, стал министром земледелия – не могли удовлетворить ожидания крестьян от революции. Кадеты упорно настаивали на том, чтобы не было изменений в отношениях собственности в деревне до решения об этом Учредительного собрания. А тем временем они всячески старались отложить выборы в собрание. После трех отсрочек выборы, наконец, были назначены на 12 ноября, хотя и тогда кадеты еще пытались их опять отложить до декабря. Но, ведь, к ноябрю 1917 г. Временного правительства уже не стало.
 
На выборах в 1917-ом году крестьяне вообще оставались верными традиционной своей Партии эсеров, несмотря на то, что лидеры этой партии на деле отказывались от своей программы. Но внутри партии назревал раскол. Левые стояли на позициях близких к большевистским, но не решались на раскол. Большевики же, как марксисты, считали утопическим эсеровское требование «социализации» или «национализации» земли и ее уравнительного распределения среди крестьян. По этой программе крестьяне обрабатывали бы землю без наемного труда, но на индивидуалистической основе и в рамках свободного рынка. Такой порядок привел бы в довольно скором времени к совсем противоположному: земля, неизбежно стала бы объектом купли и продажи, крестьянство разделилось бы на классы состоятельных фермеров и безземельных наемных. Ленин считал, что для крестьян лозунг «национализации» земли на самом деле выражал их стремление очистить запутанные отношения собственности от пережитков феодализма, но отнюдь не отменить капиталистические отношения. Несмотря на это, в условиях России эта, по сути, буржуазно-демократическая программа была революционной.
 
Аграрная программа большевиков в 1917 году мало чем отличалась от эсеровской. Главная разница состояла в том, что большевики к ней относились серьезно и призывали крестьян немедленно установить контроль над землей через свои советы, не дожидаясь Учредительного собрания. Они объясняли, что желанное законодательство последует только в том случае, если крестьяне проявят революционную инициативу. Если ожидать, то не будет ни закона, ни земли. Подавляющее большинство крестьян никакого контакта с большевиками не имели, но они все чаще поступали по их рекомендациям, особенно когда увидели, что у Временного правительства больше нет серьезной репрессивной силы. Катализатором «смуты» в деревнях часто были вернувшиеся с фронта солдаты. Согласно неполным данным в марте беспорядки наблюдались в 34 уездах, в апреле – в 174, в мае – в 236, в июне - в 280, а в июле – в 325. (Г. Котельников, В. Л. Меллер. Крестьянское движение в 1917 г. Москва-Ленинград, 1927 г., стр. iii.)
 
Важной вехой в развитии крестьянской революции был Всероссийский Совет (или Съезд) крестьянских депутатов 4-28 мая, в котором участвовало почти равное число делегатов из деревни и от солдат. По чисто политическим вопросам, как поддержка Временному правительству или войне, большинство еще придерживалось линии Партии эсеров, хотя, как признал один из лидеров партии, Н. Я. Быховсикй, съезд «неоднократно переживал чрезвычайно острые моменты большевистских настроений», которые удалось руководителям съезда ликвидировать лишь с огромными усилиями. . В. Осиповна. Крестьянство России в революции 1917 года. Москва, 2001, стр. 20). Зато по земельному вопросу делегаты от солдат и крестьянской бедноты (подавляющего большинства крестьянства), потребовали, чтобы Совет немедленно передал всю землю крестьянам, а пусть Учредительное собрание уже потом это оформить законодательно. Они враждебно встречали все предложения о борьбе с крестьянскими захватами и не могли понимать, почему нельзя немедленно объявить землю всенародной собственностью, поскольку именно эта мера успокоила бы крестьян и предотвратила бы захваты. На эти предложения лидеры эсеров, как Чернов, только могли ответить, что такие вопросы находятся в исключительном ведении Учредительного собрания.
 
В конце концов, был достигнут компромисс: левые эсеры отказались от требования немедленной отмены частной собственности на землю и ее передачи крестьянам, а правые согласились записать в резолюцию, что вся земля должна перейти в ведение Земельных комитетов с предоставлением им права определения порядка ее обработки. (Земельные комитеты были созданы решением Временного правительства, но лишь для сбора статистических сведений). По этой резолюции Земельные комитеты должны были иметь права: принимать решения о реквизиции и использовании, на общественных или кооперативных началах, техники, лошадей, и т.д.; регулировать арендные отношения; контролировать сбор и хранение зерна; а также проводить в жизнь запрет купли, продажи, передачи по завещанию и залога земли до Учредительного собрания. (Последняя мера была направлена против попыток крупных землевладельцев совершать фиктивные продажи и передачи земли во избежание экспроприации.)
 
Резолюция была принята практически единогласно. Но если крестьяне к ней относились серьезно, как к руководству в практической деятельности, эсеровские лидеры, все оглядываясь на либералов, ее истолковывали лишь как выражение пожеланий крестьян для законодательной работы правительства. Но такой работой правительство не думало заниматься. Все попытки Министра земледелия Чернова изменить существующий порядок земельных отношений встречали резкий отпор со стороны министров-кадетов. По словам Министра юстиции, кадета Ф. Ф. Кокошкина, Чернов и не особенно настаивал: «Он принимал какие угодно поправки, очень быстро шел на уступки». (Т. В. Осиповна. Крестьянство России в революции 1917 года. Москва, 2001, стр. 28). Те изменения, которых ему удалось добиться, как например, запрет на юридическое оформление изменений права собственности, поддержка земельным комитетам в стремлении уменьшить плату за арендуемую крестьянами землю и передавать необработанные земли в пользование крестьян, запрет на применение частными собственниками труда военнопленных - было намного меньше, чем добивались крестьяне, причем те и без разрешения правительства уже осуществляли эти меры.
 
            В характерном для периода докладе из Симбирской губернии, сообщалось, что после Крестьянского съезда бороться против захватного движения «стало абсолютно невозможно, так как все крестьянство, ссылаясь на слова делегатов-крестьян, знает, что резолюции Всероссийского крестьянского съезда выработались при участии министра земледелия В. М. Чернова... В настоящее время большая часть земли частных владельцев, так или иначе, перешла в распоряжение крестьян...». (Аграрная революция, т. 2. Москва, 1928 г., стр. 196). К. Лунев, член исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов, побывав в ряде губерний после съезда, докладывал, что идеи большевиков о передаче земли крестьянам, не дожидаясь созыва Учредительного собрания, встречают все большее сочувствие у крестьян. (Известия Всероссийского съезда крестьянских депутатов, 10 августа 1917 г). Крестьянские советы, возникшие повсюду вслед за решением Съезда об их избрании, настойчиво требовали от Временного правительства немедленно принять закон о передаче земли в их ведение. Подводя итоги положения в деревне в марте-июле, Министерство юстиции отметило, что «аграрное движение принимает характер организованный и идейный, но было бы ошибкой думать, что оно совпадает с правительственными предначертаниями». В июне и июле 46% крестьянских выступлений имели организованный характер, благодаря влиянию местных съездов крестьянских советов, направлявших движение к решению земельного вопроса, не дожидаясь Учредительного собрания. (Экономическое положение в России накануне Великой Октябрьской социалистической революции, ч. 3. Ленинград, 1967, стр. 401, 406).
 
К лету не было в стране ни одной сколько-нибудь значительной сельской местности, свободной от «беспорядков». Как и прежде, главные усилия крестьян были направлены на установление разными путями контроля над землей, находящейся в частных (т. е. не общинных) руках. Редки были до сентября случаи террора, разграбления усадеб или поджогов, хотя имели место менее серьезные случаи насилия. Между тем во многих губерниях эсеры уже формально раскалывались. Но правые все еще сохраняли в своих руках руководство ЦИКом крестьянских советов.
 
Июльские события и спектр контрреволюции
 
            На Восточном фронте мировой войны со времени Февральской революции фактически стояло перемирие. Это, конечно, было на пользу Германии, освобождая ее главные силы для Западного фронта. Российские же солдаты – тогда было 9 миллионов человек под ружьем – были вообще еще готовы защищать революцию от австро-германских войск, но никак не желали прекращать перемирие в угоду союзникам по Антанте.
 
            Союзники, конечно, этого сильно хотели и оказывали неустанное давление на Временное правительство. Но даже без этого лидеры меньшевиков и эсеров поддерживали подготовку нового наступления как единственную меру, способную остановить распад армии, состоявшей в основном из молодых крестьян, под растущим влиянием большевистских идей и желания солдат-крестьян вернуться поскорее домой для участия в разделе земли. За февраль-май было зарегистрировано 86 тысяч случаев дезертирства. Везде солдаты шли за своими избранными комитетами, и между ними и офицерами лежала пропасть недоверия.
 
Что касается кадетов и генералов, то, как было отмечено выше, они надеялись на успешное наступление для остановки процесса радикализации масс и - кто его знает – возможно, и для подавления революции вообще. Но кроме этого они вполне поддерживали империалистический характер войны. На майском съезде кадетской партии Милюкову стоя аплодировали и восклицали поддержку, когда он заявил, что обладание Дарданеллами является «для нашей страны самой насущной и жизненной необходимостью». (Речь, 14 мая 1917 г.). Недаром в народе его прозвали «Милюковым-дарданелльским».
 
Подготовка к активизации заново юго-западного и румынского фронтов началась в середине мая, а наступление - 18 июня. В этот день в Петрограде демонстрация, созванная меньшевиками и эсерами, стоящими еще во главе Совета, для выражения поддержки народа их политике, преобразовалась в массовый протест против Временного правительства и за переход власти советам (участвовало от 300 до 400 тысяч трудящихся и солдат). Это произошло на фоне растущих продовольственных проблем и конфликтов между рабочими и работодателями по зарплате, сильно подорванной инфляцией. Для рабочих тревожнее всего была растущая угроза контрреволюции. А наступление 18-го июня рассматривалось как проявление контрреволюции, и как, по подозрению рабочими, скрываемый локаут промышленников при попустительстве правительства.
 
Между тем видные представители имущих классов все смелее выступали против советов, твердя об одном: Временное правительство является узником вредной силы, т. е. советов, от которой необходимо его освободить. Иными словами, Февральская революция изменила соотношение классовых сил слишком сильно в пользу трудящихся классов. Народ надо обуздать.
 
Особенно провокационными были «частные» собрания членов Госдумы и Госсовета, начавшиеся сразу же после Апрельских дней. В глазах рабочих это были дискредитированные царские учреждения, лишенные всякого права на существование, используемые представителями имущих классов как трибуну для осуждения советов, вызывая при этом восторженные аплодисменты у собранной буржуазной публики. В одном выступлении перед членами Госдумы, бывший ее председатель, крупный землевладелец и лидер партии октябристов М. Н. Родзянко, заявил, что Дума является единственным источником легитимной власти. «Держитесь наготове, - призывал он собравшихся, - так как скоро придет время вашего вмешательства в жизнь страны». («Новая жизнь», 9 июня, 1917 г.).
 
У рабочих столицы постоянно росло недовольство меньшевиками и эсерами, стоящими во главе Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и крестьянских депутатов. ЦИК был избран на Всероссийском съезде советов в июне, но радикализация масс в провинции шла медленнее, чем в Петрограде. А рабочие столицы жаждали действия. Обсудив результаты демонстрации 18 июня, Петроградский комитет большевиков пришел к заключению, что, несмотря на ее массовый характер, она никак не изменила ситуацию. Некоторые члены комитета призывали к отказу от «парламентских способов борьбы», т. е. от политики, направленной на завоевание большинства в советах. Но большинство присутствующих возражало, что это означало бы применение насилия против своих товарищей, еще поддерживающих соглашательскую политику меньшевиков и эсеров. Задача оставалась прежней: убедить большинство трудящихся и солдат в необходимости советской власти. Только тогда можно было бы дать бой буржуазии. Было решено воздержаться от дальнейших демонстраций и использовать усиливающееся снизу давление, чтобы заставить руководство советов взять власть в свои руки.
 
Однако большевики не контролировали ситуацию. Начали выступление солдаты гарнизона столицы. Они считали июньское наступление предательством. Но кроме этого некоторые части только что узнали о планах их расформирования и отправления на фронт. 3 июля солдаты этих частей обходили заводы в целях агитации рабочих для совместного выступления. Не пришлось их долго уговаривать. Запрет ЦИКа на демонстрации не возымел никакого эффекта. Большевики сначала выступили против демонстрации, но, увидев, что они не могут ее предотвратить, пытались, довольно безуспешно, придать ей какое-то руководство. Ленин опасался, и как оказалось, верно, что выступление укрепит силы реакции.
 
Той ночью огромная колонна, во главе которой шли вооруженные солдаты, подошла к Таврическому дворцу, где заседал ЦИК Советов. Демонстранты заявили, что не уйдут, пока ЦИК не возьмет власть в свои руки. Но поздно ночью, когда им сообщили, что ответ будет только на следующий день, они разошлись по домам. Преодолев серьезные колебания, большевики призвали к продолжению демонстрации на следующий день, подчеркнув, что она должна сохранять мирный характер. Присутствие в гуще толпы женщин и детей свидетельствовало о мирных намерениях демонстрантов. Суть выступления выразил один воодушевленный рабочий, который, подскочив на сцену и тряся кулаком в сторону Чернова, закричал: «Бери власть, сукин сын, когда ее тебе дают!». (П. В. Милюков. История Второй русской революции, т. 1. София, стр. 243).
 
Однако, лидеры ЦИКа увидели в рабочих и солдатах, требующих от них взять власть в свои руки, контрреволюционную силу. «Странно, - говорил членам ЦИКа рабочий-делегат от 54 заводов, - когда приходится читать воззвание ЦИКа, рабочих и солдат называют контрреволюционерами. Но вы видите, что написано на наших плакатах... Это решения, принятые рабочими… На заводах нам угрожает голод… Мы доверяем Совету, но не тем, кому доверяет Совет. Наши товарищи министры-социалисты встали на путь соглашательства с капиталистами. Но эти капиталисты – наши кровные враги. Мы требуем немедленной конфискации всей земли, немедленного установления контроля над промышленностью. Мы требуем борьбы с голодом, который нам угрожает». (Революционное движении в июле 1917 г. Москва 1959, стр. 21). (проверить цитату в оригинале* )
 
Поскольку никто и не думал прибегать к насилию против ЦИКа, движение само собой закончилось 4-го июля. Но за эти дни погибло или было ранено около 400 человек в столкновениях между провокаторами и демонстрантами. А в ночь 4-го на 5-ое соотношение сил круто изменилось не в пользу трудящихся. Рабочие и солдаты не думали применять насилие против ЦИКа, но ЦИК был готов применить насилие против рабочих и солдат. В эту ночь прибыли войска, верные ЦИКу и правительству. Они отчасти были под влиянием поддельных документов, переданных буржуазной прессе Министром юстиции (кадетом), якобы доказывающих, что Ленин работает на немцев с целью заключения сепаратного мира. Войска разгромили помещения Центрального и Петербургского комитетов большевиков и их типографию. Арестованы были активисты и лидеры большевиков, в том числе Троцкий. Ленин ушел в подполье. Таким образом, все высшее партийное руководство было выведено из строя. Разъяренные мещанские толпы избивали, а иногда и убивали рабочих, случайно им попавших на улице. Газета меньшевиков-интернационалистов, вскоре после этого закрытая Временным Правительством, отмечала: «Контрреволюция делает успехи не по дням, а по часам. Обыски, аресты. И какие обыски! Охранники Царской России не позволяли себе такого наглого поведения, на какое решается буржуазная молодежь с юнкерскими погонами, наводящая нынче «порядок» в Петрограде». («Новая жизнь», 11 июля 1917 г.).
 
Подав в отставку 2-го июля, министры-кадеты положили конец первой коалиции. Но уже 7-го июля была сформирована новая коалиция. На этот раз социалисты вместе с трудовиком Керенским в роли Премьер-министра составляли большинство. Однако, это не означало, что правительство сдвинулось влево. Скорее наоборот, поскольку в качестве условия своего участия в новой коалиции кадеты потребовали и добились права вето на все основные реформы до созыва Учредительного собрания. Новое правительство уже открыто объявила о своем намерении продолжать войну до самого конца, и наделило себя полномочиями закрывать публикации, запрещать демонстрации, разгонять собрания, арестовывать и задерживать под арестом без суда. Оно пыталось, но без успеха, распустить и арестовать боевой Центральный комитет балтийского флота за его отказ отправить корабли в Петроград для подавления демонстраций 3-4 июля. Оно распустило финский сейм за то, что его социал-демократическое большинство проголосовало за автономию Финляндии. Смертная казнь, отмененная Февральской революцией, была восстановлена на фронте. С целью парализовать деятельность фабзавкомов, правительство (Министр труда М. И. Скобелов, меньшевик) запретило им собираться в рабочее время и вмешиваться в вопросы найма и увольнения. Оно воскресло план «разгрузки» Петрограда от промышленности. И, наконец, оно пыталось, в основном безуспешно из-за отсутствия надежных репрессивных сил, подавить крестьянские захваты земли. Словом, хотя социалисты как будто стояли теперь во власти, в глазах трудящихся ситуация была похожа на торжество контрреволюции.
 
Июльские дни, хотя и временно, но круто изменили соотношение классовых сил. Применение репрессий, или, по крайней мере, благословение их применения, меньшевистско-эсеровским руководством ЦИКа советов против большевиков и наиболее активной, политически сознательной части трудящихся, петроградских рабочих, сильно ободрило имущие классы, давно мечтающие отобрать уступленное ими за месяцы революции. Но еще важнее был психологический эффект репрессий на рабочих. До этого они себе представляли мирную передачу власти советам с поддержкой солдат. Репрессивные действия ЦИКа советов, как казалось, лишили смысла требовать передать власть советам и дали рабочим конкретное предвкушение гражданской войны в рядах самих трудящихся классов. Такая перспектива испугала и оттолкнула рабочих.
 
Не только рабочие, но и сама партия большевиков, не были готовы принять позицию Ленина, предлагавшего после июльских дней отказаться от советов в пользу фабзавкомов в качестве будущих органов народной власти и приступить немедленно к подготовке вооруженного восстания. Они считали эту позицию чреватой изоляции рабочих от крестьянских масс, еще идущих за ЦИКом. Не зная, как идти вперед, рабочие отступили, обдумывая новую ситуацию. Наблюдалась даже некоторая отстраненность от политики среди них. В самой большевистской партии позиция Ленина отказаться от поддержки советов и готовиться к восстанию, была отвергнута в пользу компромисса - с одной стороны, партия как будто сделала вывод, что мирная передача власти уже невозможна, но с другой - она сохраняла старый лозунг, хотя в некоторой измененной форме, требуя передачи власти революционным советам рабочих и крестьянских депутатов.
 
Несмотря на кампанию клеветы и репрессий, не наблюдалось массового отхода от большевиков. Наоборот, после небольшой паузы поддержка большевикам продолжила расти. К концу июля численность членов партии достигла 200 000, из них 36 000 в Петрограде. Как и прежде, главная сила партии находилась в крупных промышленных центрах – Петроград, Урал, Москва, Центральный промышленный район, Донбасс и Баку. Уже к началу сентября большинство советов рабочих и солдатских депутатов перешли на позицию большевиков, требуя власти советам, и снова открывая перспективу мирного перехода власти.
 
Что касается военного наступления, начатого 18-го июня, то, несмотря на некоторые ранние успехи местного значения, оно было полной катастрофой и нанесло окончательный удар боевой способности армии. Временное правительство и буржуазия проиграли пари. Наступление не только не стабилизировало внутреннюю обстановку, не только не остановило процесс радикализации народных масс, но оно создало необратимой ситуацию, при которой армия не сможет быть использована для подавления народа. 
 
Корниловский мятеж: неудавшаяся попытка контрреволюции
 
            После июльских дней ораторы на «частных» собраниях Госдумы уже отбросили всю сдержанность. Либерал А. М. Масленников объяснял собравшимся, что «революцию сделала Дума. Скобелев, Чхеидзе, и Керенский (т. е. социалисты – Д.М.) к нам пришли и умоляли возглавить восстание. Революция удалась благодаря Думе, но в тот момент к революции примазалась кучка сумасшедших фанатиков, проходимцев и предателей, назвавших себя Исполнительным комитетом Совета Рабочих и Солдатских Депутатов». («Новая жизнь», 19 июля 1917 г.). Ораторы открыто призывали к роспуску советов, к государственному перевороту, к буржуазной диктатуре, и подчеркивали, что Учредительное собрание нельзя созывать в военное время. Весьма показательным было возвращение на общественную сцену после Февральской революции сверх реакционного монархиста-антисемита В. М. Пуришкевича, чей голос добавлялся к хору, требующему подавления советов.
 
3-го августа на Всероссийском съезде торговли и промышленности, видный либеральный банкир П. П. Рябушинский объяснял, что советы и другие народные организации держат правительство в плену и подгоняют страну в бездну. В то же время он категорически высказался против вмешательства государства в экономику, заявляя, что революция является буржуазной, и что те, кто стоят во главе государства, должны вести себя «по-буржуазному». «К несчастью», продолжал он, «надо будет, чтобы длинная костлявая рука голода и национального обнищания схватила за горло лжедрузей народа, членов разных комитетов и советов перед тем, как они опомнятся». (Экономическое положение России накануне Великой октябрьской революции. Москва-Ленинград, 1957 г., стр. 196, 200-201 – проверить в источнике*). Когда Рябушинский закончил свое выступление, зал разразился «громом аплодисментов». Собравшиеся деловые люди вскочили на ноги и громко приветствовали оратора.
 
Зато в рабочей среде эта речь сразу приобрела позорную известность, как открытое признание буржуазией, что она проводит скрытый локаут. Рябушинский стал олицетворением «капиталиста–локаутчика». «Спасибо за правду, - комментировала газета большевиков. - Сознательные рабочие и крестьяне могут только поблагодарить Рябушинского. Остается только один вопрос: кого эта рука схватит за горло?». («Пролетарий», 10 августа 1917 г.).
 
Между тем правительство не принимало никаких действенных мер в области экономического регулирования. «Россия вступила уже в эпоху настоящей катастрофы, - докладывал экономист-большевик В. П. Милютин на августовской конференции фабзавкомов Петрограда, - потому что экономический развал и продовольственный кризис достигли крайних пределов. Уже чувствуется острый недостаток хлеба, и реальная картина голода стоит пред нами во весь рост... Буржуазия проводит в большинстве предприятий организованный саботаж и ведет вполне определенную политику – похода на рабочий класс... Временное правительство, благодаря политике соглашательства представителей в ней мелкобуржуазных партий, решительно ничего не делало для обуздания хищничества и саботажа промышленников... Временное правительство ровно ничего не делало для предотвращения надвигающейся катастрофы. (Октябрьская революция и фабзавкомы, т. 1. Москва, 1927-28 гг., стр. 200-201). До августа в столице закрылось 43 завода, в основном только малые и средние, что затронуло сравнительно небольшое число рабочих. Но в августе Профсоюз рабочих-металлистов сообщил, что более 25 предприятий заявили о своем закрытии в ближайшее время, а 137, в том числе и некоторые из самых крупных, сокращают производство. «Фабрично-заводские комитеты не шли к нам, пока над их заводами не стряслось какой-либо беды, - сказал Н. А. Скрыпник, член Центрального совета фабзавкомов. - Теперь надо думать, что эта причина сама собой устранится, так как гроза разразились над всеми, полная разруха наступила». (Там же, стр. 190). Общее ощущение было такое, что вот-вот плотина прорвется. В июле в столице, впервые после начала войны занятость в промышленности снизилась, тенденция, которая не остановилась уже до конца гражданской войны в 1921 г. 
 
Если преобладающая часть рабочих столицы сохраняла свои рабочие места до Октябрьской революции, то это во многом заслуга энергичных усилий фабзавкомов и их Центрального совета. Но работодатели, препятствуя всякой инициативе государственного регулирования, лицемерно взваливали всю вину за развивающийся кризис на вмешательство фабзавкомов в управление предприятиями. При поддержке меньшевистского Министерства труда, они усилили свое противодействие деятельности фабзавкомов. Они также заняли более жесткую позицию по вопросам зарплаты, несмотря на ускорение инфляции. По одной оценке, стоимость жизни выросла на 75% только за июль-август 1917 года.
 
Угроза контрреволюции в этот период впервые приняла конкретную форму военной диктатуры. Обращаясь к собранию депутатов Госдумы, Милюков не стеснялся в выражениях: «Мы считаем абсолютно необходимым, чтобы Премьер-министр или уступил свое место или, во всяком случае, принял в качестве помощников, авторитетных военных людей, и чтобы эти авторитетные военные люди действовали с необходимой независимостью и инициативой». (Цитата по А. К. Цветкову-Просвещенскому: «Между двумя революциями». Москва-Ленинград, 1933 г., стр. 33). 22-го июля Керенский назначил Верховным командующим казачьего генерала Л. Г. Корнилова, восхваляемого до небес буржуазной прессой как того «сильного человека», который спасет Россию. Его биография распространялась огромными тиражами. Принимая назначение, генерал объявил, что он себя считает в ответе лишь «перед своей совестью и всем народом». (Суханов. Записки о революции, т. 5. стр. 110). Корнилов был уже известен рабочим Петрограда. В качестве командующего гарнизоном во время «апрельских дней» он отдал приказ артиллерии открыть огонь по рабочим и солдатским демонстрантам. Бойни удалось избежать только благодаря тому, что артиллеристы отказались выполнить приказ без подписи на нем Совета.
22 июля казацкий генерал Л. , и чтобы эти военные могли действовать со всей необходимой независимостью и инициативой."ял помощь
По мере того, как укреплялось контрреволюционное настроение имущих классов, в рядах трудящихся росла поддержка большевикам. Именно в этот период рабочий класс Москвы, в общем менее квалифицированный (в Москве преобладала текстильная отрасль), менее сконцентрированный на крупных предприятиях, и теснее связанный с деревней, чем Питерские рабочие, перешел массово на сторону большевиков. Москва пользовалась репутацией политически спокойного города. В начале июля даже в фабзавкомах, самых радикальных из рабочих организаций, еще преобладали меньшевики и эсеры. Из-за этого пресловутого спокойствия, Временное правительство выбрало Москву для проведения в августе Государственной конференции, суррогата Учредительного собрания с неравным представительством в пользу сторонников правительства, и лишенного всяких полномочий. Целью мероприятия было придать видимость широкой общественной поддержки правительству. Но рабочие Москвы, игнорируя призывы меньшевистско-эсеровского руководства совета, дружно организовали чуть ли не всеобщую забастовку в день открытия конференции.
 
К этому времени в России подавляющее большинство рабочих уже поддерживали большевиков. Меньшинство, в основном из более тесно связанных с деревней, голосовали за левоэсеровских делегатов в советы. Как и меньшевики-интернационалисты, левые эсеры отвергали коалицию социалистов с кадетами, но они не поддерживали требования передачи власти советам, считая советы слишком узкой базой для революционной власти. Рядовые рабочие, в том числе те, которые голосовали за левых эсеров, не понимали этой позиции и требовали власти совету. Что касается меньшевиков, то, как партия в основном городского пролетариата (Грузия была исключением – там крестьянство массово шло за меньшевиками), они быстро теряли всякую поддержку, в том числе и среди печатников, траидционного их оплота.
 
В этой обстановке Корнилов перешел к действию. Пользуясь в качестве предлога взятием Риги немцами и возникшей угрозой Петрограду (многие считали падение Риги делом самих рук Корнилова), генерал перевел в столицу казачьи войска. 26-го августа там было объявлено военное положение, и войска были размещены по рабочим районам. На следующий день министры-кадеты подали в отставку. 30-го августа, когда провал переворота уже был очевиден, кадетский печатный орган вышел с белым местом, где должна была быть передовая статья. Несколько позже содержание этой статьи стало известным социалистической прессе. Статья утверждала, что «Цели Корнилова тождественны с теми, которые мы считаем необходимыми для спасения страны. Мы примыкаем к его формулировке... Да, это заговор, но он не контрреволюционный». («Новая жизнь», 19 сентября 1917 г.).
 
Новость о походе Корнилова на Петроград прошла как электрический ток по рабочим кварталам столицы. Паники не было. Как раз наоборот - воцарилась атмосфера энтузиазма, самопожертвования, даже некоторого облегчения. Корнилов, того не желая, открыл рабочим путь выхода из политического тупика, сложившегося после июльских дней - теперь они могли нанести решительный удар по контрреволюции совместно с теми силами, которые еще шли за ЦИКом, а не против них. Корнилов всем угрожал, и его заговор восстановил единство трудящихся классов, устраняя угрозу гражданской войны в их рядах.
 
Везде рабочие формировали отряды красной гвардии и заваливали ЦИК требованиями дать им оружия. Но как оказалось, не пришлось вступать в бой с войсками Корнилова. Во многом это было заслугой рабочих-агитаторов, выехавших из столицы навстречу войскам для разъяснения им истинных целей их командира. Железнодорожники также внесли свой вклад, саботируя и рассеивая эшелоны.
 
Поскольку меньшевистско-эсеровское руководство ЦИКа, как казалось, сдвинулось влево и заняло активную позицию против контрреволюции, большевики ему предложили компромисс: пусть ЦИК берет власть и сформирует правительство, а большевики будут его лояльной оппозицией. Следовательно, большевики отказалась от своей пост-июльской позиции о необходимости подготовки восстания. Но это длилось недолго, поскольку сдвиг ЦИКа влево был только видимым.
 
Перед Октябрем
 
            Более прочным последствием Корниловского восстания был решительный и массовый переход солдатских масс от эсеров к большевикам и к левым эсерам. К середине сентября все советы в городах со сколько-нибудь значительной промышленностью или с гарнизоном уже требовали передачи власти советам. В некоторых преобладающе промышленных центрах, как Ивано-Вознесенск, большевики уже летом выиграли муниципальные (думские) выборы, и там власть уже фактически была в руках советов. 
 
После Корниловского мятежа руководство ЦИКа уже высказалось против участия кадетов в правительстве. Но они не хотели брать власть в свои руки, все еще считая необходимым участие во власти прогрессивных элементов буржуазии. Дело было в том, что либералы, как левое крыло буржуазного политического спектра, уже открыто высказались за военную диктатуру и за подавление советов, полностью дискредитировав себя в глазах народа.
 
Будь лидеры ЦИКа демократами, как они себя представляли после Октября, когда они выступали против Советской власти, они созвали бы съезд советов для решения вопроса о власти. Ведь прошли уже больше трех месяцев с первого съезда, и по уставу ЦИКа пора было созывать новый съезд. Но меньшевики и эсеры во главе ЦИКа знали, что этот съезд, на котором они, безусловно, были бы в меньшинстве, решил бы взять власть в свои руки. Чтобы избежать этого, они созвали «Демократическую конференцию» для решения вопроса о власти, и на ней они обеспечили большинство своих сторонников. Например, делегаты от советов получили 300 мест, а от кооперации, в которой преобладали зажиточные крестьяне – 500 мест, свыше трети всех делегатов. По этому поводу Троцкий острил, что деятели кооперации представляют членов кооперативов в той же мере, как почтальоны представляют адресатов писем.
 
Но даже такая манипуляция не помогла. Правда, конференция с небольшим перевесом (766 голосов против 688, при 38 воздержавшихся) проголосовала за новое коалиционное правительство с либералами. Но она большинством (595 голосов против 493, при 72 воздержавшихся) также приняла поправку, исключающую кадетов из коалиции. Но, ведь, кадеты были единственной партией, которая могла претендовать на представительство либеральной буржуазии и интеллигенции. Поскольку резолюция с поправкой была лишена смысла, она была отвергнута 813 голосами против 183, при 80 воздержавшихся. Руководство ЦИКа потом предложило передать вопрос на решение расширенного президиума съезда. Но и этот орган проголосовал 60 против 50 против коалиции с представителями имущих классов.
 
В конце концов, Керенский попросту проигнорировал и Демократическую конференцию, и ЦИК и сам сформировал новое коалиционное правительство из эсеров, меньшевиков, видных кадетов и бизнесменов, в том числе промышленника А. В. Смирнова, недавно устроившего локаут трем тысячам своим рабочим в Ликине под Москвой. Несмотря на это, ЦИК выразил поддержку новому коалиционному правительству. В знак своего признания, Керенский согласился на созыв «Предпарламента», еще одно подобие учредительного собрания безо всяких полномочий. Предпарламент состоял из 15% делегатов Демократической конференции с добавкой 156 делегатов от имущих классов.
 
Демократическая конференция, к которой рабочие относились с полным равнодушием, подтвердила их наихудшие опасения: от левого поворота ЦИКа в дни корниловского заговора не осталось и следа. Но под давлением большевиков ЦИК, в конце концов, вынужден был назначить дату Второго съезда советов на 25-ое октября, день вошедший впоследствии в мировую историю. С этого момента все надежды трудящихся на спасение революции были фиксированы на эту дату. Как писала газета меньшевиков-интернационалистов: «Широким массам это кажется самоочевидным и ясным как день. Большинство говорят: Демократическая конференция разочаровала, потому что была подтасована. Советы являются настоящими представителями. Пусть Съезд соберется и возьмет власть и установит рабочую и крестьянскую диктатуру». («Искра», 17 октября 1917 г.).
 
Большевистские лидеры, сами под давлением «снизу» и со стороны Ленина, который находился еще в подполье, демонстративно покинули Предпарламент в день его открытия, что было принято рабочими столицы с радостью. Петроградский Совет преобладающим большинством голосов тоже принял резолюцию за бойкот Предпарламента. На том же заседании Совета, по предложению меньшевиков, было принято решение о формировании «комитета революционной обороны» для защиты столицы от угрозы со стороны немецких войск, только что захвативших архипелаг у входа в Финский залив, для вооружения рабочих, и для защиты столицы от новых попыток контрреволюции. Через две недели с небольшим этот комитет, переименованный в Военный революционный комитет, сверг Временное правительство.
 
Между тем, плохо снабженная, недокормленная армия разваливалась на глазах. Дезертиров насчитывалось около двух миллионов. В военном докладе с северного фронта в конце сентября говорилось о «полном недоверии к офицерам и высшему командному составу... Влияние большевистских идей распространяется очень быстро. К этому нужно добавить общую утомленность и желание мира любой ценой». На западном фронте «развивалась интенсивная пораженческая агитация, сопровождающаяся отказами выполнить приказы, угрозами по отношению к командному составу и попытками братания с немцами». На юго-западном фронте «большевистская волна неуклонно возрастает… Основной темой разговоров является… мир любой ценой, при любых условиях. Каждый приказ, независимо от его источника, встречается враждебно». (K. Bunyan, H. H., The Bolshevik Revolution, 1917-18, Станфорд, 1934 г., стр. 24; R. P. Browder, A. F. Kerensky, The Russian Provisional Government, т. 3, 1961 г., cтр., 1735). В Хельсинки матросы устроили самосуд над офицерами, заподозренными в участии в корниловском заговоре. Матросов разъяряло, что Корнилову и его сообщникам за все сделанное практически не пришлось отвечать – их всего лишь посадили под арест (после Октябрьской революции они убежали на Юг и участвовали в организации первых очагов гражданской войны), в то время как для простых солдат была восстановлена смертная казнь. 
 
В деревне с конца июля и до начала сентября воцарилась относительная тишина. Надо, ведь, было собирать урожай и провести осенний сев. Кроме того, крестьяне уже добились первого этапа своих требований - захвата лугов и пастбищ, устранения труда военнопленных с имений, снижения арендной платы. Некоторые захваты земли имели место, но вообще была еще надежда, что землю смогут получить по закону. Терпение, наконец, лопнуло. С сентября число захватов увеличивалось, как и число погромов усадеб. Как и прежде самое мощное движение наблюдалось в центральных сельскохозяйственных губерниях, в Поволжье, а также в западных губерниях.
 
Между тем, фабзавкомы оказывались под растущим давлением «снизу». Рядовые труженики требовали от них действенных мер для остановки сокращения производства. Фабзавкомы были созданы для надзора над администрацией, не для ее замены. Но как быть, если хозяева не были заинтересованы поддержать производство? «Нам говорят, что необходимо контролировать, - жаловался депутат с завода Динамо на Петроградской конференции фабзавкомов в августе, - но что же мы будем контролировать, когда теперь уже остаются одни только стены, пустые стены». (Октябрьская революция и фабзавкомы, ч. 2, стр. 211). В. М. Левин, член Центрального совета фабзавкомов, левый эсер, предупреждал, что «очень может быть, что мы стоим перед забастовкой капиталистов и промышленников. Мы должны быть готовы взять предприятия в свои руки, чтобы сделать бессильным голод, на который буржуазия надеется как на контрреволюционную силу». (Там же, стр. 250.)
 
Активисты фабзавкомов неохотно принимали на себя ответственность за управление предприятиями, прекрасно понимая всю сложность этой задачи в условиях растущей экономической разрухи и в отсутствии государственной поддержки. Они подозревали, что собственники их подгоняют к этому, чтобы фабзавкомы себя дискредитировали в глазах трудящихся или чтобы создать предлог для собственного ухода от дел. Н. А. Скрыпник, член Центрального совета фабзавкомов, докладывал расширенному заседанию ЦК большевиков, что «повсюду замечается тяга к практическим результатам; резолюции уже не удовлетворяют. Чувствуется, что руководители не вполне выражают настроение масс, первые более консервативные, замечается рост влияния анархо-синдикалистов (т. е. сторонников «прямого действия» – М.Д.). (Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде, документы и материалы. Москва, 1957 г., стр. 53). Под давлением «снизу» фабзавкомы на предприятиях, где возникали непосредственные угрозы массовых сокращений или закрытия, все больше стремились вторгаться, в сферу управления, но не всегда успешно.
 
Но все сходились на том, что единственный выход – передача власти советам. На октябрьской конференции фабзавкомов Петрограда депутат Егоров с Путиловской верфи объяснял: «Эта конференция может дать ценные указания. Но не следует себя обманывать, будто конференция сможет нас вывести из тупика. И частные, и казенные правления саботируют производство, ссылаясь на Общество фабрикантов и заводчиков. Они еще сильны. Конференция должна в первую очередь указать на те препятствия, которые мешают людям действия спасти страну. Эти препятствия поставлены перед нами буржуазным правительством. Только реорганизация власти даст нам возможность развивать нашу деятельность». (Октябрьская революция и фабзавкомы, ч. 2, стр. 122). 
 
Октябрьская революция и власть советов
 
Расхождения внутри партии большевиков
 
            13 сентября, во время Демократической конференции, доказавшей отказ лидеров ЦИКа советов порвать с либералами и взять власть в свои руки, Ленин начал убеждать лидеров своей партии, что первоочередная задача партии - организация восстания в первый подходящий момент. В пламенных письмах из своего подполья он убеждал ЦК, что настал переломный момент революции: большевики составляют большинство в советах Петрограда и Москвы; солдаты не могут больше ждать; восстание крестьян - свершившийся факт; несмотря на подтасовку, большинство крестьянских делегатов на Демократической конференции проголосовали против коалиции с кадетами, что означало, несмотря на их привязанность эсерам, что они пойдут за рабочими, если те возьмут власть в столице. «Кризис назрел. Все будущее русской революции поставлено на карту. Вся честь партии большевиков стоит под вопросом. Все будущее международной рабочей революции за социализм поставлено на карту. Кризис назрел... (Ленин, ППС, т. 34, стр. 280).
 
Но Ленин, и разделявший его позицию Троцкий, оказались в меньшинстве. Большинство ЦК хотело участвовать в работе Предпарламента и дождаться созыва Учредительного собрания. Одни дошли даже до того, что сожгли одно из ленинских писем. Но рядовые члены партии, и рабочие массы вообще, не хотели ждать. Ленин угрожал выйти из состава ЦК для ведения агитации в пользу восстания среди рядовых членов партии. Он рассылал экземпляры своих писем в питерскую, московскую, выборгскую и другие местные организации партии, призывая их оказать давление на руководство, где, как он отмечал, наблюдается нерешительность и тенденция заменить борьбу резолюциями. Местные конференции партии осуждали позицию руководства. Собрание партийных активистов в Петрограде в первой половине октября утверждало, что «Защитная политика неверна. Необходимо наступление, чтобы немедленно искоренить контрреволюционное правительство» («Петроградская правда», №5, 1922 г. Цит. по: Первый легальный Петербургский комитет РСДРП(б) в 1917г., Москва-Ленинград, 1927, стр. 326). 10-го октября ЦК наконец принял решение о немедленной подготовке восстания.
 
Здесь видимо стоит подчеркнуть, что позиция Ленина победила только благодаря демократическому характеру партии в 1917 г. Будь партия большевиков такой как впоследствии многие историки ее представляли (и какой партия на самом деле стала при Сталине), т. е. крайне централизованной, дисциплинированной, авторитарной, наверно не было бы Октябрьской революции. И если бы в Октябре партия не взяла на себя руководство восстанием, то революционная энергия рабочих и крестьян растрачивалась бы в ряде нескоординированных, стихийных выступлений, открывая путь для контрреволюции в форме военной или фашистской диктатуры, как случилось в Италии после ее «пропущенной революции» (la rivoluzione mancata) в 1919 г. (В Германии и в Австрии фашизм тоже победил после подавления там революционного движения, но с промежутком в 10 лет.)
 
Ленин убеждал ЦК партии, что не следует подчинять вопрос о восстании формально демократическим соображениям. Он считал, что, раз трудящиеся классы показали на деле, что они стоят за новую революцию, то организация и время восстания перестали быть политическими вопросами и стали чисто техническими. Он утверждал, что было бы преступным подвергать восстание излишнему риску из-за каких-нибудь формальных соображений. В частности, опыт Революции 1905 г. научил, что если позволить пройти переломному моменту революционного кризиса, не организовав восстания, то второго шанса не будет. Но Ленин также хотел поставить предстоящий Съезд советов перед свершившимся фактом, что Временное правительство низвержено, чтобы избежать колебаний со стороны делегатов перед таким ответственным и действительно страшным шагом, как взятие на себя прямой ответственности за управление страной. Но, безусловно, главным соображением Ленина было его стремление опередить Временное правительство, которое, безусловно, не смотрело бы сложа руки, пока Съезд решает отобрать у него власть.
 
Троцкий, с другой стороны, придавал больше значения вопросу о формальной легитимности восстания. Он был лучше знаком с настроением масс, чем Ленин, который провел последние недели в подполье. Троцкий считал, что восстание должно быть делом советов, а не партийным мероприятием. Это имело особое значение для солдат, которые поддерживали политику большевиков, но не имели с партией давних установленных, органических связей, как рабочие. В конце концов, был достигнут компромисс: Петроградский совет совершит восстание, которое примет форму защитного действия против Временного правительства. И это произойдет до открытия Съезда советов.
 
Октябрьская революция
 
            22 октября было объявлено «Днем Петроградского совета»: прошло полгода с его создания во время Февральской революции. Совет призвал трудящихся к мирной демонстрации сил. Очевидцы сходились на том, что отклик трудящихся и солдат был весьма внушительным. Суханов, сам противник восстания и передачи власти советам, так описывает собрание в Народном доме, набитом до отказа 30-ю тысячами человек:
 
«Вокруг меня настроение было близко к экстазу. Мне казалось, будто толпа сейчас сама поднимется и запоет какой-нибудь революционный гимн. Троцкий сформулировал какую-то краткую резолюцию, вроде: «Мы будем стоять за дело рабочих и крестьян до последней капли крови». Все как один подняли руки. Я увидел эти поднятые руки и горящие глаза мужчин, женщин и юношей, рабочих, солдат и типичных мещанских фигур. С необычайно тяжелым сердцем я наблюдал эту поистине величественную сцену… Везде в Петрограде было то же самое. Везде последние проверки и последние клятвы. Строго говоря, это уже было восстание. Оно уже началось». (Суханов. Записки, т. 7, стр. 91-92).
 
Восстание началось утром 23 октября, формально как реакция Совета на действия, предпринятые правительством против большевиков и Военного революционного комитета Совета, переведшего городской гарнизон под свой прямой контроль. В эту ночь правительство закрыло большевистские газеты и приказало арестовать большевиков, агитирующих против правительства, фактически всех большевиков. Было открыто уголовное дело против ВРК. Керенский вызвал войска в столицу, разместил офицеров-кадетов по стратегическим точкам, поднял мосты, и отключил телефонную связь Смольного, местонахождения Петроградского совета и штаба большевистской партии.
 
ВРК сразу приступил к действию, и уже ко второй половине дня 25 октября держал под своим контролем весь город за исключением Зимнего дворца, где размещалось Временное правительство. Делегат на Съезд советов, меньшевик-интернационалист, только что прибывший в столицу из Крыма, вспоминал заседание Петроградского совета в этот день: «Когда Троцкий заявил Совету, что «власть перешла к народу», взорвался гром аплодисментов. Потом вышли Ленин и Зиновьев. Такой триумф. Особенно сильно врезалась в память речь Троцкого... Я никогда не слышал такой речи, ни до этого, ни после. Это был какой-то расплавленный металл, каждое слово жгло душу, будило с затаенным дыханием, и я видел, как у многих сжимались кулаки, как складывалась определенная решимость бороться до конца». (П. Ф. Куделии (ред.). Ленинградские рабочие в борьбе за власть советов в 1917 г. Ленинград, 1924 г., стр. 122).
 
Ленин впервые после Июльских дней выступал публично:
 
«Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась... У нас будет Советское правительство, наш собственный орган власти, без какого бы то ни было участия буржуазии... Данная третья русская революция должна в конечном итоге привести к победе социализма... Для того, чтобы кончить эту войну, тесно связанную с нынешним капиталистическим строем, ясно всем, что для этого необходимо побороть самый капитал. В этом деле нам поможет то всемирное рабочее движение, которое уж начинает развиваться в Италии, в Англии и в Германии… Необходимо немедленно опубликовать все тайные договоры... Мы приобретем доверие со стороны крестьян одним декретом, который уничтожит помещичью собственность… Мы утвердим подлинный рабочий контроль над производством… Да здравствует всемирная социалистическая революция!». (Ленин, ППС, т. 35, стр. 2-3).
 
 
Заседание Совета приняло резолюцию за «полную поддержку революции рабочих и крестьян».
 
Ночью, после осады и штурма, Зимний дворца был взят и все министры Временного правительства арестованы, кроме Керенского, убежавшего из Петрограда в поисках верных войск для подавления восстания. В тот вечер, когда осада Зимнего еще была в разгаре, открылся Съезд советов рабочих и солдатских делегатов. Недолго после этого меньшевистские и эсеровские делегаты демонстративно покинули зал в знак протеста против восстания, совершенного «за спиной Съезда». Они потом сформировали «Комитет спасения революции» с членами старого ЦИКа, депутатами городской думы, членами ЦИКа крестьянских советов (избранного в мае) и некоторыми другими.
 
Они, как и многие историки после них, осуждали Октябрьскую революцию как «военный переворот», отказывая ей в исторической легитимности. Восстание на самом деле произошло до принятия Съездом решения о переходе власти. Но едва ли из-за этого меньшевики и эсеры отказывались в нем участвовать. Они уже показали себя не особенно озабоченными демократическими нормами, когда еще во главе ЦИКа, они нарушали его устав, и вместо нового съезда, созвали подтасованную Демократическую конференцию. Потом они проигнорировали решение этой конференции о недопущении кадетов в правительство, и без какого то ни было мандата выразили доверие новой коалиции. Наконец, еще до восстания в середине октября меньшевики и эсеры демонстративно покинули Съезд советов северного региона, когда тот вполне демократично принял резолюцию за передачу власти советам. На самом деле, меньшевики и эсеры отказались участвовать в Съезде советов потому, что они в нем оказались в меньшинстве и знали, что Съезд примет решение о передачи власти советам. Обвинение большевиков в осуществлении восстания «за спиной съезда» был лишь прозрачный предлог.
 
Из 650 делегатов на Съезде, 390 были большевиками, 90 – левыми эсерами, и незначительное число было меньшевиками-интернационалистами, часть которых тоже покинула зал попозже. Всего за нескольких минут этой ночью Съезд принял два декрета, которые Временное правительство за 8 месяцев своего существования отказывалось принять, несмотря на ясную волю подавляющего большинства народа. «Декрет о мире» предлагал немедленный демократический мир всем правительствам, в то же время призывая трудящихся выступать против своих империалистических правительств. Тайные договора Антанты были аннулированы и опубликованы вскоре после съезда. «Декрет о земле» отменил частную собственность на землю и передал ее в исключительное пользование тем, кто сам ее обрабатывал. Позже, этой ночью, Ленин написал проект декрета о рабочем контроле, который дал фабзавкомам доступ ко всей документации предприятий и ко всем их складам и делал решения фабзавкомов обязательными для администрации, подлежащее отмене только решением профсоюзов или Центрального совета фабзавкомов.
 
Съезд избрал новое правительство, Совет народных комиссаров, ответственное перед Съездом. Правительство состояло исключительно из большевиков, с Лениным во главе. Левые эсеры и меньшевики-интернационалисты отказались участвовать в правительстве без правых социалистов, а те не хотели и слышать о правительстве с участием большевиков. Как показало последующее формирование коалиции с левыми эсерами, у большевиков в октябре не было намерения монополизировать власть. Зато меньшевики и эсеры хотели исключить большевиков из власти в пользу представителей имущих классов.  
 
Меньшевики и эсеры, а за ними многие историки враждебные Октябрьской революции, подчеркивают тот факт, что у Октябрьского революционного восстания отсутствовали внешние признаки народной революции: не было баррикад и уличных боев; даже забастовок не было; улицы не были переполнены воодушевленными, ликующими массами. И на самом деле, внешне Октябрьская революция резко отличалась от Февральской. Октябрьское восстание было военной операцией. Но его противники умалчивают о факте, что лидеры восстания сами призывали рабочих оставаться на рабочих местах и не выходить на улицы. Троцкий особенно боялся, что лишнее кровопролитие, после печального опыта июльских дней, оттолкнет массы. Несмотря на глубокую классовую вражду, не было, по крайней мере, со стороны рабочих, той свирепости, которая впоследствии охватила участников гражданской войны. С арестованными министрами обращались довольно нежно. Красногвардейцы, выехавшие навстречу Генералу Краснову, ведущему свои войска на Питер для подавления советов, отпустили его под честное слово и не давали его же солдатам, узнавшим о намерениях своего командира, устроить над ним самосуд. (Краснов потом убежал на Кубань, где участвовал в организации белой армии).
 
Н. Суханов, нещадно поносивший новое Советское правительство в своих статьях в «Новой жизни», отмечал в «Записках о революции», что меньшевики и эсеры долго после Октября себя утешали мыслью, что это был военный заговор, а не народное восстание. Но Суханов утверждал, что массам, ведь, было нечего делать на улицах.
 
«Это было особенно счастливое обстоятельство нашего Октябрьского восстания, за что его до сих пор обзывают военным восстанием и чуть ли не дворцовым переворотом. Было бы лучше, если бы спросили: Сочувствовал ли или нет петроградский пролетариат организаторам Октябрьского восстания? Был ли он на стороне свершившегося восстания; был ли он нейтрален, или против него? Тут нет двух ответов. Да, большевики действовали по полномочию петроградских рабочих и солдат. И они совершили восстание, вбросив в него столько сил (очень мало!), сколько было нужно. Нет, извините меня. По небрежности или неуклюжести они вбросили гораздо больше, чем было нужно. (Суханов. Записки, т. 7. Стр. 224-25). (проверить текст в русском источнике**)
 
В остальных местах северной и центральной России передача власти советам прошла без особых проблем. Только в Москве совет столкнулся с продолжительным и кровавым сопротивлением. Но это случилось во многом из-за нерешительности местных большевиков – против которой Ленин предупреждал - поскольку ни одна регулярная военная часть не поддерживала Временного правительства. К тому же, Московский совет поздно приступил к подготовке восстания. Во время боев Совет согласился на перемирие, что привело к хладнокровной резне 300 красногвардейцев, когда они выходили из Кремля. Пришлось вести еще неделю ожесточенных боев, чтобы сломить сопротивление, состоящее в основном из офицеров и кадетов (учеников военных училищ). На помощь москвичам поспешили вооруженные отряды рабочих из текстильных городков и деревень Центрального промышленного района, что помогло переломить ситуацию.
 
В городах Урала и Сибири революция тоже не встречала значительного противодействия, и советы взяли власть в основном бескровно. В Саратове и в Казани, городах без значительной промышленности, были кратковременные вооруженные столкновения, но советы преобладали. А в некоторых других непромышленных центрах вопрос о власти не решался вплоть до декабря месяца. Обычно хватало прибытия солдат по дороге домой с фронта, чтобы устранить сколько-нибудь серьезное сопротивление. Попытки эсеров использовать Генеральный штаб армии в качестве базы для выступлений против советов провалились. Советское правительство без особого труда завладело Штабом. Все попытки отправить войска на Петроград с разных фронтов тоже не удались. Армия таяла на глазах и скоро вообще прекратила свое существование.
 
Главный город Центральной Азии, Ташкент, был красным оазисом, окруженным враждебными казаками и азиатскими племенами. На Кавказе бакинский совет без труда взял власть. Но в Грузии меньшевики преобладали, благодаря поддержке крестьян. Они заявили, что отдадут власть только Учредительному собранию. В Киеве совет принял решение о взятии власти в свои руки, но его подавили националистические силы, родственные эсерам, которые провозгласили независимость Украины и тут же вошли в контакт с немецкими оккупантами. Влияние этого правительства ограничивалась националистической западной частью страны. На востоке, более промышленном и в основном русскоязычном, установилась советская власть. В самой России главным антисоветским центром стали казацкие регионы Дона и Кубани, куда стекались царские офицеры, буржуазные политики, и разные зажиточные элементы общества. Там они организовали Добровольческую, т. е. «белую», армию. 
 
Тем не менее, к февралю 1918 г. советам удалось установить свою власть почти во всех местах, где раньше была оппозиция, в частности на Украине и в казацких регионах. На короткое время Ленин мог думать, что гражданская война закончилась, и наступило время мирного строительства. На самом деле настоящая гражданская война еще не началась.
 
Правительство одних большевиков или всесоциалистическая коалиция.
 
Рабочие почти единодушно приветствовали Октябрьскую революцию. Но даже левая, более прогрессивная часть интеллигенции, в большинстве своем шедшая за меньшевиками и эсерами, была настроена враждебно. Как замечал меньшевик-интернационалист В. Полонский в начале января 1918 г., «До последнего времени преобладающим типом был интеллигент-народник, сочувственно вздыхающий о тяжелой судьбе нашего «младшего брата». Нынче, увы, этот тип является анахронизмом. На смену ему является интеллигент-злопыхатель, враждебно настроенный к мужику, к рабочему, ко всей трудовой, темной массе... И не излишества октябрьских дней, не сумасбродство большевизма является тому причиной. Уход интеллигенции, превращение «народников» в «злопыхателей» - начался давно, чуть ли не на другой день после революции». («Новая жизнь», 4 января 1918 г).
 
Среди трудящихся самая серьезная оппозиция исходила от Викжела (Всероссийского исполкома Союза железнодорожников), во главе которого стояли меньшевики-интернационалисты. Викжел потребовал формирования «однородного социалистического правительства» т. е. коалиции всех социалистических партий, и угрожал объявить забастовку на железных дорогах 28 октября. Левые эсеры примкнули к этому требованию, сами угрожая бойкотировать ЦИК советов по примеру меньшевиков-интернационалистов.
 
Основная масса рабочих и их организаций (в том числе Центральный совет фабзавкомов и Центральный совет профсоюзов), во главе которых стояли большевики – да и большинство лидеров самой партии большевиков, тоже поддерживали идею создания всесоциалистического коалиционного правительства. Все понимали опасность изоляции рабочих от крестьян и солдат. Но была еще опасность изоляции революции от прогрессивной интеллигенции, чьи знания были нужны для управления государством и экономикой. До и после Октября, угроза изоляции была постоянной темой на конференциях рабочих организаций. К тому же, единство социалистов представлялось как гарантия против гражданской войны в самих рядах трудящихся классов.
 
По этому вопросу Ленин и Троцкий снова оказались в меньшинстве в ЦК своей партии. Они считали, что присутствие в правительстве правых меньшевиков и эсеров, все еще настаивающих на участии либералов во власти, будет парализовать правительство как раз в то время, когда больше всего нужны решительные действия. 
 
Но почти все другие хотели всесоциалистической коалиции. Проблема, однако, заключалась в том, что отсутствовала почва для такого единства. Большевики, вместе с подавляющим большинством рабочих, настаивали на том, чтобы правительство было советским и отвечало исключительно перед Съездом советов. В таком правительстве большевики были бы в большинстве. Меньшевики же интернационалисты отвергали идею правительства ответственного исключительно перед Съездом советов, считая советы слишком узкой политической базой для власти. Что касается правых меньшевиков и эсеров, то они вообще стремились аннулировать результаты Октябрьского восстания, требуя правительства ответственного перед слегка измененным Предпарламентом, т. е. с участием либералов. Зато они требовали, чтобы представители ЦИКа советов были в меньшинстве в правительстве. Кроме того, они требовали освобождения арестованных министров Временного правительства и офицеров-кадетов, применивших оружие против Советов; открытия буржуазной прессы, раннее закрытой за подстрекательство против Советской власти (как в свое время после июльских дней Временное правительство, в котором они участвовали, закрыло левую социалистическую прессу), и, наконец, чтобы все вооруженные силы в Петрограде были переведены под командование городской думы.
 
Когда эти расхождения всем, наконец, стали ясными в процессе переговоров, поддержка «однородному социалистическому правительству» среди рабочих и в большевистской партии сама собой отпала. К тому же угроза Петрограду со стороны войск Генерала Краснова была устранена, и бои в Москве закончились победой совета, так что, по крайней мере, на время, была устранена угроза гражданской войны. Но меньшинство большевистского ЦК, в том числе и некоторые члены правительства, подали в отставку в знак протеста против прекращения переговоров. С другой стороны, левые эсеры теперь признались, что «даже если бы мы добились такого «однородного социалистического правительства», оно на самом деле было бы коалицией с самой радикальной частью буржуазии (такой газета считала меньшевики и эсеры – Д.М.). Ошибка скоро выяснилась в «смерче событий». Как только обе стороны поняли свою ошибку – а оборонцы ее поняли первыми, с самого начала выдвигая непримиримую позицию - соглашение распалось само собой». («Знамя труда», 8 ноября 1917 г.).
 
После провала переговоров, меньшевики-интернационалисты прекратили свой бойкот ЦИКа, но все еще отказывались участвовать в правительстве, поскольку оно было ответственным исключительно перед советами. Зато левые эсеры в начале декабря решили участвовать в коалиционном правительстве с большевиками, занимая комиссарские (министерские) портфели земледелия, юстиции, и почты-телеграфа. Этому предшествовал Чрезвычайный съезд крестьянских депутатов, прошедший 10-25 ноября («чрезвычайный», потому что не все крестьянские советы были представлены). Вопреки желанию уходящего ЦИКа КД, делегаты на этот раз были избраны с уровня уездов, и поэтому вернее отражали настроения деревень, чем делегаты на майском съезде, избранные с уровня губерний. На этот раз было больше рядовых крестьян, в отличие от состава майского съезда, где преобладали зажиточные крестьяне и интеллигенты-эсеры. Из 225 делегатов, было 110 левых эсеров, 50 правых, 55 большевиков, и 40 беспартийных. Эсеры демонстративно покинули съезд, как только он открылся.
 
15-го ноября крестьянский съезд одобрил платформу Второго (октябрьского) Съезда рабочих и солдатских депутатов и решил слить свой новоизбранный ЦИК со ЦИКом советов рабочих и солдатских депутатов. В сопровождении оркестров и почетного караула, крестьянский съезд прошел массой к Смольному для совместного заседания с ЦИКом советов рабочих и солдатских депутатов. «Настроение торжественное, атмосфера повышенная, радостная; чувствуется, что совершается что-то великое» - писала левоэсеровская газета. Открыла заседание левая эсеровка Мария Спиридонова, заявляя, что заседание является первым шагом к свободному союзу трудящихся всего мира. Она получила бурную овацию, как и Я. М. Свердлов, выступавший от большевиков. («Знамя труда», 17 ноября 1917 г.). Рабочие, обеспокоенные перспективой своей изоляции и угрозой гражданской войны, приветствовали этот союз с энтузиазмом и с облегчением. В декабре Второй, уже очередной, крестьянский съезд, на котором было представлено все крестьянство, подтвердил решения ноябрьского съезда.
 
Но это было все-таки единство, достигнутое «снизу». В этом единстве не участвовало большинство прогрессивной интеллигенции, шедшей за меньшевиками и эсерами.
 
«В момент, когда народом ломаются старые буржуазные цепи государств, - писал левый эсер В. М. Левин, член Центрального совета фабзавкомов, - мы видим, как от революционного народа отходит интеллигенция. Люди, имевшие счастье получать научное образование, покидают трудовой народ, который вынес их всех на своих измученных и израненных плечах. Мало того, отходя, они издеваются над его немощностью, безграмотностью, неумением безболезненно производить великие преобразования, идти к достижениям. И это последнее особенно больно народу. И растет в нем инстинктивно вражда к «образованным», к интеллигенции». («Знамя труда», 17 декабря, 1917 г.).
 
Часть оппозиционной интеллигенции потом вернулась служить революции. Альтернативой этому были только эмиграция или голод. Но она вернулась уже как проситель, немало дискредитировав себя в глазах народа.
 
Учредительное собрание
 
            Российское общество после Октября было окончательно расколотым на трудящиеся классы, поддерживающие советскую власть, и имущие классы, стремящиеся навязать стране собственную диктатуру. Февральская революция на какое-то время затушевала этот раскол, уходивший, как мы видели, глубоко своими корнями в социальную структуру и в историю страны. Понадобилось всего несколько месяцев для того, чтобы социальные противоречия российского общества снова вышли наружу, да и с удвоенной силой, поставив страну перед выбором диктатуры имущих или трудящихся. Мы пытались показать, что трудящимся Октябрьская революция представлялось в основном как защитная мера для спасения программы Февральской революции, но в обстановке, когда имущие классы уже открыто примыкали к контрреволюции. В этом и основное объяснение радикализации народного движения от февраля к октябрю.
 
Учредительное собрание, избранное всеобщим, равным голосованием с целью установления демократической республики издавна было центральным элементом народной программы революции. Трехкратная отсрочка созыва Учредительного собрания Временным правительством (перед Октябрем кадеты попытались отложить выборы каждый раз) народ воспринимал, как еще одно доказательство контрреволюционного характера этого правительства. Советское же правительство провело выборы в предвиденный срок, 12-14 ноября 1917 года. Выборы дали большевикам 24 процента голосов, в основном за счет рабочих и за счет солдат, успевших войти в контакт с рабочими. Эсеры получили 41 процент, но если считать голоса, поданные за родственные эсерам партии, то они получили абсолютное большинство. За меньшевиков подали голоса только три процента, а за кадетов и партии правее их – восемь, в основном жители Москвы и Петрограда, где с большим отрывом большевики обогнали буржуазные партии.
 
Таким образом, большинство крестьян оставалось верными своей традиционной партии, несмотря на то, что лидеры этой партии, участвовавшие во Временном правительстве, не давали им ни обещанной земли, ни мира, и откладывали выборы в Учредительное собрание. Изолированный образ жизни крестьян и противоречивые их стремления (эгалитаризм, с одной стороны, а с другой - привязанность к «свободным» предпринимательству и рынку) мешали им ориентироваться в большой политике. Но надо отметить, что к в ноябрю 1917 г., когда произошли выборы, большинство крестьян стояли уже на позициях левых эсеров. Это показал Чрезвычайный крестьянский съезд. Еще в августе 1917 г. на съезде эсеров, 40 процентов делегатов были левыми. Но так как левые до осени не решались на формальный раскол, они не могли представить отдельный список кандидатов на выборах, а объединенный список не отражал истинное соотношение сил в партии. Только в некоторых местах, где раскол прошел раньше, был представлен отдельный левоэсеровский список. Там перевес был сильно в пользу левых. Поэтому можно заключить, что если бы везде левые эсеры могли представить собственный список кандидатов, то две партии, поддерживающие власть советов - большевики и левые эсеры - получили бы вместе абсолютное большинство. (К этому выводу приходит, например, американский историк Е. Актон. См. E. Acton, «The Russian Revolution and its Historians», E. Acton и др. (ред.), Critical Companion to the Russian Revolution 1914-21, Блюмингтон, 1997 г, стр. 10).
 
Решение распустить Учредительное собрание после первого же его заседания, было принято потому, что большинство депутатов на собрании были противниками советской власти и сторонниками восстановления коалиции с либералами, т. е. аннулирования Октябрьской революции. Это ни большевики и левые эсеры, ни трудящиеся, не собирались допускать. Рабочие приняли участие в выборах с целью добиться от Учредительного собрания утверждения власти советов, т. е. общеклассовой легитимации диктатуры трудящихся классов. Это несколько парадоксальная позиция объясняется отчасти тем, что Учредительное собрание было давнишним требованием рабочего движения. (Роза Люксембург в Германии критиковала роспуск Учредительного собрания и предложила вместо этого вести агитацию среди крестьян с тем, чтобы подготовить новые, более представительные выборы. Она боялась последствий ограничения политических прав даже меньшинства народа.)
 
Следующая резолюция, принятая рабочими завода Треугольника в Петрограде до созыва Учредительного собрания отражает позицию подавляющего большинства рабочих страны:
 
«Рабочие, солдаты и крестьяне, страшной ценой завоевавшие власть, этой власти, организованно проявляющейся через советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов никому не уступят... Мы тоже за Учредительное собрание, но только мы не за такое Учредительное собрание, какое бы нам вернуло власть буржуазии, а за Учредительное собрание, действительно выражающее волю рабочих, солдат и крестьян, всех угнетенных и обездоленных. Мы только за такое Учредительное собрание, которое не противопоставит себя власти советов, которое укрепит политику мира, политику безвозмездной передачи земли в руки народа, политику установления рабочего контроля над производством и распределением. Но если Учредительное собрание, в силу допущенных при выборах злоупотреблений воли трудящихся масс, будет настолько извращено, что оно станет препятствием на пути развития пролетарско-крестьянской революции, то мы противопоставим ему всю силу и мощь революционного рабочего класса, революционных солдат и крестьян, организованных в своих чисто классовых организациях, в советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Истинное же Учредительное собрание мы окружим огненным кольцом советов и, опираясь на силу и власть советов на местах и в центре, Учредительное собрание явится в наших руках еще одним грозным тараном, помогающим разрушать старый мир насилия... Мы повторяем: Учредительное собрание должно быть Учредительным собранием, которое выражает истинную волю трудящихся масс, и единственной гарантией этого и защиты всех завоеваний революции является сохранение и дальнейшее укрепление власти рабочих, солдат и крестьян, и поэтому: Да здравствует власть Советов Рабочих, Солдатских и Крестьянских Депутатов. («Знамя труда», 17 декабря, 1917 г.).
 
Большевистская и левоэсеровская пресса открыто заявляли, что Собрание будет распущено, если пойдет против Советской власти. И когда выяснилось, что Учредительное собрание не подтвердит власть советов, интерес к нему со стороны трудящихся, за исключением небольшого меньшинства, испарилась. Эсеры и меньшевики организовали демонстрации, но отклик на них среди трудящихся был невелик. Газета меньшевиков-интернационалистов отмечала о демонстрации 5-го января в Петрограде, что было много студентов и служащих разных учреждений, но редкими были рабочие. («Новая жизнь», 6 января, 1917 г.).
 
Впоследствии и в течение гражданской войны, Учредительное собрание стало боевым лозунгом вооруженной оппозиции эсеров и кадетов против Советской власти, хотя обе партии, когда они были во власти, не особенно спешили его созывать. Партия меньшевиков, хотя она участвовала в ЦИКе советов и, хотя после Октября в ней преобладали левые (интернационалисты), подобно эсерам все требовала созыва Учредительного собрания и передачи ему власти.
 
Было ли Учредительное собрание реальной альтернативой Советской власти? Многие историки утверждают, что оно было последним шансом России встать на путь демократического развития и избежать гражданской войны. Но так считать значит наделять Учредительное собрание волшебной силой излечить глубокий классовый раскол Российского общества, раскол, который не возник вдруг в октябре 1917 г. С момента возникновения и до октября 1917 года он только углублялся. Рабочих разъярили политические забастовки государственных и банковских служащих, врачей и учителей, против Октябрьской революции. При царском самодержавии они никогда не думали организовывать политические забастовки. Затем, 1-го января 1918 г. машина, в которой ехал Ленин, была обстреляна. Прозвучали первые призывы к красному террору. Партия кадетов была объявлена вне закона, и ее лидеры подлежали аресту. Потом во время демонстрации 5-го января в Петрограде в поддержку Учредительного собрания, красногвардейцы открыли огонь. Было убито 21 человек, главным образом среди демонстрантов. В этой атмосфере растущей классовой ненависти не было места для некоего политического «центра», способного объединить вокруг себя основные силы общества. На протяжении всей гражданской войны там, где эсерам удалось взять власть, они нигде не устанавливали либеральной демократии, а развязывали террор против просоветских элементов населения.
 
Правда, Учредительное собрание за свою весьма короткую жизнь, успело принять декрет о земельной реформе, похожий на декрет Съезда советов и утвердить перемирие, достигнутое Советским правительством. Но почему раньше эсеры, когда они участвовали во Временном правительстве, не могли принять эти решения? Было бы наивно думать, что они считали нужным ожидать работы Учредительного собрания, созыв которого они неоднократно откладывали. Если теперь они подтвердили земельную реформу и перемирие, то только потому, что Советская власть дышала собранию в затылок. Не будь этого, эсеры продолжали бы искать соглашения с либералами, а те ведь не собирались жертвовать своими классовыми интересами.
 
Реальной, а не воображаемой альтернативой Советской власти было не Учредительное собрание, а правая, военная диктатура и страшная месть имущих классов, которая всегда следует за поражением восстания рабов. Российским трудящимся не надо было далеко смотреть, чтобы увидеть, что их ожидало в случае поражения революции. В соседней Финляндии, независимость которой Советское правительство признало 5-го декабря 1917 г., революция рабочих и крестьян была подавлена с помощью немецких войск в апреле 1918 года. В западном городе Тампере, уже после окончания боев, было хладнокровно расстреляно большинство из 11 000 красногвардейцев, взятых в плен. А 80 000 человек, в том числе женщины и дети, были отправлены в концлагеря, где погибло 12 000 от голода и тифа, не считая тех, кого казнили. Только через много месяцев выживших условно освободили. А население Финляндии в это время было всего 3 миллиона человек.
 
«Альтернативой большевизму, если бы ему не удалось выдержать испытание гражданской войны, - писал американский историк У. Чемберлен в своей классической работе о Русской революции, - был бы не Чернов (лидер эсеров - Д.М.), открывающий Учредительное собрание, избранное в соответствии со всеми современными нормами демократического представительства, а военный диктатор, некоторый Колчак или Деникин, въезжающий в Москву на белом коне под звон колоколов сотен церквей старой столицы». (W. Chamberlin. The Russian Revolution. Нью-Йорк, 1935 г., стр. 371).
 
 
 
«Похабный мир» Брест-Литовска
 
После роспуска Учредительного собрания в центр политического внимания встал вопрос о мире. Несмотря на неоднократные предложения Советского правительства приступить к мирным переговорам, Антанта молчала. Косвенным ответом было лишь провозглашение Президентом США Вильсоном своих «14 пунктов», обещающих народам мир, и среди прочего, право на национальное самоопределение. После войны союзники забыли об этом обещании, сделанном лишь для нейтрализации антиимпериалистического призыва Октябрьской революции. Но Германия сразу согласилась на перемирие и приняла советские условия не перебрасывать войска на Западный фронт и не препятствовать братанию между солдатами. Эти условия были поставлены Советским правительством, чтобы не стать пособником германского империализма и показать миру, что советы не ищут сепаратного мира.
 
Советское правительство хотело выиграть время, пока не назрела революционная ситуация на Западе. Большевики были убеждены в том, что судьба их революции зависит от поддержки революций в более развитых странах, и правительство выделяло значительные суммы на революционную агитацию среди военнопленных и войск Центральных держав и в странах Антанты. Сразу же после подписания перемирия, Троцкий, в качестве Комиссара по иностранным делам, издал призыв «К трудящимся, угнетенным и обескровленным народам Европы», в котором он объяснял Советские цели и призывал трудящихся подняться на борьбу против их правительств:
«Долой войну! Долой виновников войны! Правительства, противящиеся миру, должны быть сметены, как и правительства, которые под речами о мире скрывают захватные притязания. Рабочие и солдаты должны вырвать дело войны и мира из преступных рук буржуазии и взять его в свои руки. Мы имеем право требовать этого от вас, потому что мы совершили это у себя. Таков единственный путь спасения для вас и для нас. Сомкните же ваши ряды, пролетарии всех стран, под знаменем мира и социальной революции!» («Известия», 6 декабря, 1917 г).
 
Но Германия настаивала на открытии мирных переговоров, которые проходили в Брест-Литовске. Советская сторона всячески затягивала их, пользуясь ими как трибуной для революционной агитации. И эта агитация попадала на плодотворную почву, особенно в Германии и в Австрии, где стремительно шла радикализация трудящихся. Этому содействовали мирные условия Центральных держав: формальная или практическая аннексия Финляндии и Прибалтики, российской части Польши, Украины, и Кавказа, плюс три миллиарда рублей военных репараций.
 
Когда новость о грабительских требованиях дошла до Австрии в январе 1918 г., она вызвала мятежи во флоте и волну массовых политических забастовок в промышленных районах страны, которые вскоре докатились до Будапешта. На массовых собраниях, проникнутых революционным духом и солидарностью с Русской революцией, рабочие избрали советы по российскому образцу. Была отправлена делегация к правительству, которое в это время отзывало войска с фронта для подавления движения. Власти лицемерно обещали не предъявлять территориальных требований и признать право наций на самоопределение. Несмотря на оппозицию «снизу», австрийские социал-демократические лидеры призвали прекратить забастовку, не испытав ее революционный потенциал.
 
Воодушевленные австрийским примером, немецкие рабочие в конце января развязали волну забастовок, вскоре распространившихся на всю страну. В ней участвовало свыше миллиона человек. В Берлине всеобщая забастовка охватила 400 000 людей под руководством цеховых профсоюзных лидеров (obleute), называвших себя «советами рабочих». Забастовщики требовали мира без аннексий и демократии в Германии. Правительство ответило введением военного положения, закрытием профсоюзов и массовыми арестами. Забастовка продолжалась целую неделю, но, как и в Австрии, войска еще не были готовы активно перейти на сторону рабочих, а социал-демократические лидеры были кем угодно, но только не революционерами. Они поддерживали войну, хотя с несколько более умеренными империалистическими целями, чем власти и имущие классы. Как и в Австрии, Германская революция началась только в ноябре 1918 г., да и тогда социал-демократические лидеры продолжали делать все возможное, вплоть до применения кровавых репрессий против революционных трудящихся и их советов, лишь бы удержать революцию в рамках капитализма.
 
Во Франции уже в 1917 г. возникали политические забастовки и военные мятежи. В декабре этого года левое, антивоенное крыло Социалистической партии уже составляло в ней большинство и отозвало из военного кабинета социалистических министров. В январе 1918 г., откликаясь на воззвание Советского правительства к французским, британским и итальянским рабочим, началась всеобщая забастовка в городе Лионе, которая потом распространилась на заводы Сент-Этьена и долины реки Луары, дойдя, наконец, до Парижа. Там конференция рабочих советов потребовала немедленного мира «без победителей и побежденных». Но революционный потенциал рабочего движения Франции проявился только после окончания войны. То же относится к Италии, где влияние Октябрьской революции на рабочее движение было, пожалуй, наиболее сильным среди воюющих стран. В англосаксонских странах отклик трудящихся на Октябрьскую революцию был слабее, но все-таки весьма ощутимым.
 
Подъем борьбы в Австро-Венгрии и в Германии сильно ободрил правительство и трудящихся Советской России. Но, когда Германия выдвинула ультиматум, угрожая открыть наступление, если не будут приняты ее условия мира, пришло время решать. Кроме моряков и большевистски настроенных Латышских стрелков, старая армия ни на что не была годна, и ее остатки быстро распадалась. В отличие от солдат, среди рабочих было больше готовности вступить в бой, но плохо обученная и вооруженная красная гвардия едва ли представляла серьезного соперника для опытных немецких войск.
 
Ленин выступал за принятие немецких условий. Он объяснял, что Советское правительство сделало все, что было в его силах, для ускорения начала революции на Западе. И эта революция обязательно начнется, но нельзя предсказать именно когда. Большевики всегда отрицали, что они стремятся к сепаратному миру, и мир, предлагаемый Германией действительно «похабный». Но Советское правительство неохотно его подпишет (в отличие от немецких социал-демократических лидеров, которые охотно поддерживают империализм своего государства) - немецкое командование, ведь, держит нож у горла революции. За предыдущие месяцы Советская власть на практике доказывала свой интернационализм, она и после подписания мира будет продолжать вести политику поддержки революционных движений за границей. Но какая польза была бы от пожертвования реальной точкой опоры мировой революции в России ради абстрактного принципа? Трудящиеся Запада поймут поступок России.
 
Ленин снова оказался в меньшинстве в Центральном Комитете партии. Большинство считало сепаратный мир, даже в данных условиях, предательством интернационализму и революционным движениям Прибалтики, Финляндии и Украины, которые немецкая армия обязательно собиралась подавлять. Большинство хотели вести революционную войну с немецким империализмом. Петроградская организация большевиков разделяла эту позицию. В конце концов, был принят компромисс, предложенный Троцким. Он разделял оценку Ленина о состоянии военных сил советского государства, но предлагал объявить в одностороннем порядке конец войны. Если тогда немцы наступят, то было основание надеяться, что такое преступление вызовет мощнейший подъем революционной борьбы в Центральных государствах. 
 
Ожидаемая революция все медлила. Между тем Германия ужесточила свои требования и 17-го февраля она начала выступление, которое вскоре угрожало Петрограду. (В это время столицу поспешно перенесли в Москву). Непосредственная угроза революции убедила большинство ЦК принять сепаратный мир. Сам Троцкий воздержался при голосовании. Брестский мир был одобрен Четвертым съездом советов 15-го марта 784-мя голосами против 261 при 115 воздержавшихся. Выступая перед съездом, Ленин объяснял, что договор даст лишь «передышку» перед новыми боями с капиталистическим миром, но эта передышка позволит консолидировать революцию в России и организовать армию, пока созревают революции на Западе.
 
Меньшевики и левые эсеры выступали против брестского мира. Левые эсеры вышли из правительства, оставив большевиков снова в качестве единственной правящей партии. Но они продолжали работать в ЦИКе Советов и в различных правительственных структурах, в том числе и Красной армии и ВЧК (Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе против контрреволюции и саботажа). Позиция левых эсеров не была поддержана основной массой крестьян, и она им стоила немало поддержки в деревнях. М. А. Натансон, один из лидеров партии, сказал на съезде партии в апреле 1918 года, что выход из правительства как протест против Брестского мира был не более чем «красивой позой» и «глубоко ошибочным». «Что бы ни говорили наши товарищи, громадное большинство народа было за заключение мира. Народ желал спасти хоть часть того, что возможно для того, чтобы в этой части России начать осуществление всех завоеваний революции». (Партия левых социалистов-революционеров, документы и материалы, ч. 1. Москва, 2000, стр. 430).
 
Национализация промышленности и «продовольственная диктатура»
 
Большевики и рабочие за период от февраля к октябрю перешли от изначального понятия о революции как буржуазно-демократической к революции советской, т. е. диктатуре трудящихся классов над имущими классами. Но социально-экономическая программа Октябрьской революции оставалась невыясненной. Возлагались большие надежды на помощь со стороны победоносных революций на Западе, потому что в России, бедной, преобладающе крестьянской стране, отсутствовали условия для построения социализма.
 
В качестве переходной формулы, Ленин предложил «государственный капитализм», т. е. государственное регулирование экономики, которое практиковалось тогда во всех  воюющих странах, но с той разницей, что в России его будет осуществлять не буржуазное государство в интересах буржуазии, а народная власть в интересах трудящихся.
 
Одной из главных забот было предотвращение саботажа производства со стороны буржуазии или просто ее бегства со своими капиталами. Декрет о Рабочем контроле преследовал эту цель, наделяя фабзавкомы широкими правами по отношению к администрации предприятий, но, не устраняя последней и не призывая к национализации. Зато банки, ключевой рычаг регулирования народного хозяйства, были национализированы в конце 1917 года. Государство отказалось от всех иностранных долгов, заключенных дореволюционными правительствами. Среди других экономических мер были отмена частной собственности на большие здания и запрещение выплаты дивидендов, операций по акциям, и хранение золота в частных владениях.
 
Но «низы», сильно озабоченные перспективой потери своих рабочих мест и средств на выживание, все давили на фабзавкомы, чтобы они принимали более радикальные меры. По мере того как транспортный кризис обострялся – к началу 1918 г. лишь половина локомотивов страны были в рабочем состоянии – а промышленники теряли интерес к управлению своими предприятиями, рабочие все настойчивее требовали от своих фабзавкомов, чтобы они полностью взяли на себя функции управления. Фабзавкомы, понимая всю сложность задачи, в свою очередь требовали от правительства национализации предприятий. Уже в начале января 1918 г. Совет рабочих депутатов города Шуи потребовал национализации всей текстильной промышленности страны. Петроградская конференция фабзавкомов в конце января потребовала от правительства приступить к подготовке национализации всей промышленности.
Вот как представляет ситуацию японский экономический историк Э. Цудзи:
 
«С начала января 1918 года на местах все чаще стала осуществляться несанкционированная официальными советскими властями национализация фабрик и заводов рабочими. Рабочие брали фабрики и заводы в свои руки, чтобы сохранить рабочие места, и фактически объявили войну владельцам, желающим закрыть убыточные в мирное время предприятия. Эта стихийная национализация, проведенная по инициативе низов (т. е. без ведома партии, советов, Совнархоза или профсоюзов), была мероприятием, направленным против советской политики сокращения военной промышленности. Активность рабочих объясняется нежеланием официальных органов власти (ВСНХ, Петросовета, и др.) брать на себя ответственность за состояние промышленности и проводить немедленную национализацию. Медлительность властей в деле национализации объясняется и тем, что большевистское руководство не было намерено так «скоропалительно» вводить социализм. Рабочим же такое «немедленное введение социализма» представлялось неотложной задачей. Социализм, который для многих из них ассоциировался с переходом предприятий из частных рук в руки государства, казался единственной гарантией сохранения рабочих мест и промышленности в целом». (Октябрьская революция и фабзавкомы, ч. 3, СПб., 2002 г. стр. viii).
 
Выступая на Всероссийском съезде профсоюза рабочих-металлистов, экономист, Ю. Ларин, раннее противник непосредственного вторжения фабзавкомов в сферу управления, объяснял:
 
«Мы старались отодвинуть во многих случаях момент полного управления предприятиями и ограничиться лишь контролем. Но все наши старания ни к чему не приводили. При нынешней ситуации ни одна из имеющихся сил не может, а иногда и не желает, вести хозяйство... Теперь один выход остался: либо вперед, либо потонуть. Нам нужно отбросить мысль о рабочем контроле и волей неволей переходить к системе полного управления предприятиями и руководства хозяйством страны». («Новая жизнь», 21 января 1918 г.). 
 
            Нужны решительные меры на общегосударственном уровне, писал большевик И. Степанов в брошюре о рабочем контроле в 1918 г.:
 
«И каким бы ужасным это ни показалось многим, это значит полное устранение капиталистов от дел. Да «социалистические эксперименты», как усмехаются наши противники (меньшевики – Д.М.). Да, и надо сказать то, что теперь приходится делать рабочему классу России, есть устранение капитализма и воссоздание всего хозяйства на новых социалистических основах. Это не «фантастическая теория» и не «свободная мысль» - у нас нет выбора. И поскольку это делается рабочим классом в курсе революционной борьбы, это должно быть социалистическим регулированием.
 
Это надо осознать и сказать прямо. Тогда то, что мы до сих пор делали вынужденно, с недопустимой растратой сил и времени, мы будем делать сознательно, планомерно, дальше заглядывая вперед...
 
Будет ли это еще одна Парижская коммуна (подавленная буржуазией в крови два месяца после ее создания – Д.М.) или приведет это к мировому социализму – это зависит от международных обстоятельств. Но у нас нет абсолютно другого выбора. (И. Степанов. От рабочего контроля к рабочему управлению в промышленности и земледелии. Москва, 1918 г., стр. 13-14).
 
Эти цитаты говорят о том, что радикализация социально-экономической политики революции после Октября (только после окончания гражданской войны это стали называть «военным коммунизмом») не являлась результатом какого-нибудь волюнтаризма большевиков, их желания «прыгнуть единым махом» в коммунистический рай. Лидеры партии на самом деле отставали от рабочих масс. Национализация промышленности, в частности, не исходила из идеологических побуждений большевиков, а являлась сугубо практическим ответом на сугубо конкретную проблему, стоящую перед рабочим классом России и его революцией. Как показывает цитата из брошюры Степанова, большевики, не меньше чем меньшевики, считали, что материальные и политические условия для развития страны в сторону социализма отсутствовали. Но выбора не было. Зато была надежда на помощь от революций из-за границы.
 
Значение международного фактора для российских социалистов подтверждается тем, что, когда начались революции в Германии и в Австро-Венгрии осенью 1918 г., партия меньшевиков изменила свое отношение к Советской власти, признавая ее «фактом действительности», и прекратила требовать созыва Учредительного собрания. Партия «ортодоксального» марксизма считала, что революции на Западе открывают социалистические перспективы и для России, и что власть советов тогда не обречена. С этой точки зрения, большевики отличались от меньшевиков не столько своим анализом «объективных» условий и возможностей России, сколько их преданностью интересам рабочего класса и готовностью действовать смело и решительно, когда единственной реальной альтернативой было торжество контрреволюции.
 
К сожалению, к моменту издания Декрета о национализации в июне 1918 г. большая часть промышленности уже стояла. В Петрограде, например, число занятых в промышленности сократилось к сентябрю 1918 г. на две трети по сравнению с началом 1917 г.  В то же время, недостаток топлива и сырья и приоритет снабжению Красной армии заставляли правительство централизовать управление еще действующей частью промышленности, отодвигая на второй план роль фабзавкомов, чья перспектива была естественно местной.
 
Весной-летом 1918 г. продовольственный кризис дошел до критической точки. И он совпал с непосредственной военной угрозой революции, так что судьба Советской власти висела на волоске. На фоне голода росла оппозиция и среди рабочих Петрограда. 11-го мая Ленин отправил отчаянную телеграмму всем советам и продовольственным комитетам страны с просьбой, с требованием отправить сразу же продовольствие для спасения красной столицы, находящейся на краю гибели. И дела еще дальше ухудшились летом. Не только горожане, но и бедные крестьяне - 10,5 из 15 миллионов хозяйств - не могли себя прокормить. Они получили от революции землю, хотя не всегда достаточно, но нечем было ее обрабатывать, не было зерна для посева, лошадей, оборудования - а государство, хотя и оно делало, что могло, не было в состоянии предоставить необходимое. Но важнее всего с точки зрения революции было снабжение Красной армии, которая тогда формировалась.
 
Продовольственный кризис имел несколько корней: транспортная разруха, уравнение земельных наделов (большевики не проводили своей программной цели создать крупные государственные хозяйства на части конфискованных поместий), что сократило объемы зерна выращенного для рынка; предпочтение более зажиточных крестьян продавать свое зерно по спекулятивным ценам на рынке, чем сдавать государству по низким фиксированным ценам.
 
Государственная монополия на зерно была формально введена уже в марте 1917 г. Временным правительством с поддержкой меньшевиков и эсеров и сельских кооператоров. Но правительство, под давлением торговцев, помещиков и кулаков не могло или не хотело проводить ее в жизнь. Теперь же меньшевики, эсеры и кооператоры осуждали Советское правительство за монополию на зерно и требовали восстановления свободной торговли. Это требование поддерживали кулаки и середняки, которым часто удавалось или отменить, или обойти монополию в своих деревнях и уездах. Но правительство пришло к выводу, что нет альтернативы насильственному централизованному применению монополии. С этой целью оно организовывало вооруженные отряды рабочих и комитеты крестьянской бедноты (комбеды) для изъятия излишков у более обеспеченных крестьян. Эта попытка развязать классовую войну в деревнях, со всей присущей ей жестокостью и эксцессами, провоцировала крестьянские восстания.
 
Как политика национализации промышленности в 1918 г, так и монополия зерна часто истолковывается как чисто идеологическое стремление большевиков подавить рынок и тем самым поскорее построить социализм. Бессомненно, было много непродуманного в этой политике. Но заключить, что большевики действовали по идеологическим побуждениям – значит игнорировать совершенно отчаянное положение большой части российского населения, да и самой Советской власти. Ведь даже последнее коалиционное правительство перед Октябрем пыталось применить монополию, опираясь на армию. Съезд советов и продовольственных комитетов в начале 1918 г. потребовал введения хлебной монополии. Критики этой политики не могут указать на реальную ей альтернативу. В деревнях и уездах, где советы разрешали свободную торговлю зерном, количество предложенного зерна не увеличивалось. Зато более зажиточные крестьяне, которые имели излишки, и от которых бедные зависели, были в состоянии диктовать свою волю местным советам и даже распускать их, когда они им не нравились.
 
Левые эсеры не возражали против хлебной монополии. Но они критиковали централизованное и насильственное ее применение. Они считали, что борьбу с кулаками следовало отдать местным сельским советам, а те могли бы, когда они это считали нужным, обращаться к центру за помощью. Но как было отмечено выше, проблема состояла в том, что в условиях голода нетрудно было кулакам доминировать над местными советами, отодвигая бедных крестьян в сторону, и отменить хлебную монополию. В этом они обычно могли рассчитывать на поддержку середняков. В потребляющих регионах середняки производили мало излишек, но они все-таки часто имели достаточно средств, чтобы заниматься весьма прибыльной частной торговлей зерном. С течением времени большевики, желая привлечь на свою сторону середняков, смягчили свою политику: они распустили комбеды, подняли закупочные цены, и увеличили количество зерна, которое крестьянам разрешалось сохранять у себя. Но централизованная, принудительная продовольственная монополия так и действовала до самого конца гражданской войны.
 
Национализация промышленности и ее централизованное управление, «продовольственная диктатура», введение карточной системы, подавление рынка, выход из обихода денег – ничего из этого не было предусмотрено большевиками в Октябре. Это были практические ответы – ошибочные или правильные, читателю судить – на конкретные проблемы. Мало вероятно, что эти меры были бы приняты, если бы весной 1918 г. не разгорелась гражданская война, которая потом свирепствовала в течение почти трех лет. Когда гражданская война закончилась, большая часть этих мер была отменена, и экономическая политика вернулась к первоначальной концепции Ленина о «государственном капитализме», т. е. смешанной экономике при которой государство держало в своих руках рычаги регулирования.
 
Установление диктатуры Партии большевиков (коммунистов)
 
Кризис весны-лета 1918 года был тем фоном, на котором власть советов преобразовывалась в диктатуру партии большевиков, хотя меньшевики и эсеры в разной степени еще участвовали в советах в разное время и в разной мере в течение гражданской войны. Несмотря на распространенное мнение, что партийная диктатура была уже заложена в идеологии большевиков, это преобразование произошло больше по объективным причинам, чем по замыслу. (Стоит тут напомнить сильную поддержку в партии сразу после Октября, в том числе и среди ее руководства, формированию «однородного социалистического правительства» т. е. коалиции всех социалистических партий, но ответственной перед советами). Правда и то, что перед угрозой контрреволюции рука большевиков не дрогнула централизовать власть, сколько они могли это делать в условиях царящей полуанархии, и безжалостно подавить не только вооруженную оппозицию, но иногда и мирную оппозицию, в том числе и меньшевиков. Когда они считали нужным, большевики применяли насилие и к политически нейтральному населению, как например, в феврале 1919 г. во время великого транспортного кризиса, когда они угрожали расстрелять крестьянских заложников, если их односельчане не приступят к очищению железнодорожных путей от снега. И большевики не извинялись за это насилие, поскольку они его считали неизбежной частью революционного процесса.
 
Политический режим эволюционировал в двух параллельных направлениях: реальная власть в советах переходила от общих собраний делегатов к их исполнительным комитетам и аппаратам советов; а реальная власть в стране переходила от местных советов наверх, все больше концентрируясь в Москве. В то же время в исполнительных комитетах советов устанавливалась монополия большевиков. Но при этом стоит подчеркнуть, что и меньшевики и эсеры (в отличие от левых эсеров) отвергали советскую власть и продолжали требовать созыва Учредительного собрания.
В Партии меньшевиков, до ее формального раскола в августе 1918 г., сосуществовали две фракции. Левое большинство (интернационалисты) продолжали считать советы слишком узкой политической базой для власти, и считало возможным формирование общесоциалистической коалиции, способной привлечь прогрессивную интеллигенцию и хотя бы мелкую буржуазию. Но они отвергали вооруженную оппозицию Советской власти и призывали участвовать в советах с тем, чтобы помогать рабочим «избавиться от их иллюзий». Зато правое крыло партии призывало к союзу с буржуазией, к вооруженному свержению Советской власти и ее замене «буржуазной демократией». Несмотря на эти расхождения, партия оставалась формально единой до августа 1918 г., когда правые были, наконец, исключены за участие с эсерами и кадетами в организации, ставившей себе целью вооруженное свержение Советского правительства. Как упоминалось выше, осенью 1918 г., когда началась революция в Германии, партия меньшевиков, в конце концов, изменила свое отношение к Советской власти, признавая ее «фактом действительности».
 
Позиция эсеров была сходной с позицией правых меньшевиков, но ввиду террористических традиций их партии, они сразу же взялись за оружие. За неделю до чехословацкого восстания Совет партии эсеров принял план вооруженного свержения Советской власти и восстановления Учредительного собрания. Он также одобрил переговоры между ЦК партии и представителями Антанты по подготовке восстания. Лидер партии В. Чернов позже хвастался, что его партия исполнила ведущую роль в установлении связи между чехословацким командованием и местными контрреволюционными силами на Урале и в Поволжье. Эсеры участвовали активно также в вооруженной оппозиции на Украине.
 
Тем временем, на фоне голода и промышленного кризиса, среди рабочих стала расти поддержка меньшевикам и эсерам. Продовольственный кризис в Петрограде был особенно серьезным: за первые шесть месяцев 1918 г. город получил всего треть количества зерна, полученного за такой же период в 1917 г. Паек рабочего не достигал нормы выживания, а цена хлеба на рынке была ему недоступна. Но рост оппозиционных настроений среди рабочих был основан больше на материальных трудностях и на разочаровании, чем на привлекательности для них лозунга созыва Учредительного собрания как реальной альтернативы советам. Именно это им предлагали меньшевики и эсеры. Рабочие вообще не были готовы активно выступать против Советской власти, как показало их слабое участие в политической забастовке 2-го июня 1918 г., организованной меньшевиками и эсерам.
 
            Хотя провал забастовки был во многом обязан арестам, произведенным среди ее организаторов за несколько дней  до выступления, даже меньшевики в своем печатном органе признались, что «было бы несерьезно объяснить неудачу оппозиционных партий исключительно подобного рода причинами... Организаторы забастовки, несомненно, переоценили недовольство низов, проявили недостаточное понимание психологии рабочего класса, не учли все те нити, которые, несмотря ни на что, еще связывают рабочие массы с властью, чтобы инстинктивно не удержать их от активных средств борьбы». («Новая жизнь», 3 июля, 1918 г.). Еще накануне забастовки та же газета писала, что «все же многие рабочие еще не изжили большевистского «коммунизма» и продолжают считать советскую власть – плохой или хорошей, это другой вопрос – представительницей своих интересов, с ней связывают свои судьбы и судьбы рабочего движения». (Там же, 2 июля 1918 г.).
 
Несмотря на рост недовольства, большинство рабочих не были готовы порвать с Советской властью. А хотя практика этой власти отходила от изначального понятия о советской демократии, только большевики и левые эсеры защищали эту власть. Они объясняли трудящимся, что под лозунгом о передаче власти Учредительному собранию кадеты вместе с бывшими царскими генералами занимаются организацией контрреволюции на юге России. Они указывали на судьбу Украины, где свержение советов националистическим восстанием эсеров привело, не к буржуазной демократии в независимой Украине, а к установлению антинародной диктатуры генерала Скоропадского, опиравшегося на германское оккупационное командование. «То, что предлагают меньшевики и эсеры, - объяснял рабочим Путиловского завода левый эсер П. П. Прошьян в мае 1918 г., - то есть общенародная политика в ущерб классовой, она может привести только к Скоропадскому». («Знамя борьбы», 28 мая 1918 г.). Несмотря на все лишения, на разочарование в скорейшем улучшении положения, и на репрессивные меры власти, примененные к оппозиции, аргумент большевиков и левых эсеров - «Советская власть или Скоропадский» - был для рабочих убедительным. Призыв «напрячь последнюю каплю сил или сдаться» преобладал.
 
В чрезвычайной обстановке, созданной совпадением продовольственного и военного кризисов и усилением политической оппозиции, ЦИК Советов принял решение об исключении эсеров и меньшевиков из своих рядов и указал местным советам следовать его примеру. Хотя эти партии формально не были запрещены, большинство их газет было закрыто, а их активисты подвергались разной степени преследованиям.
 
Остались партии большевиков и левых эсеров. Последние, помимо их оппозиции формированию в деревнях «комбедов», хотели аннулировать Брестский мир. И с этой целью 6-го июля 1918 г. они убили посла Германии в Москве и одновременно захватили стратегические пункты города. Эта заранее запланированная, но запутанная, операция, похожая на восстание, имела, по-видимому, целью защитить партию от неизбежной реакции большевиков. Мятеж был подавлен, и левых эсеров постигла та же участь, как и меньшевиков с эсерами. Многие рядовые члены партии отстранились от ее руководства и продолжали работать в Советских учреждениях и сражаться на фронтах гражданской войны. Часть перешла в большевистскую партию.
 
Репрессии против меньшевиков и эсеров ожесточились после покушения на Ленина, который был тяжело ранен, 30-го августа 1918 г. в самый критический момент гражданской войны. Автором покушения был эсер. В тот же день эсером был убит большевик М. С. Урицкий, глава петроградского ЧК. В ответ на покушения, эсеры и меньшевики советской властью были формально запрещены. Последовал яростный всплеск «красного террора», то есть, массовых и в значительной степени произвольных репрессий. В Петрограде было расстреляно более 500 человек, в том числе четверо бывших царских министров; в Москве более ста человек были казнены, и так пошло по другим городам. Среди жертв были и члены социалистических партий.
 
Нет достоверных цифр о жертвах красного террора периода гражданской войны. По одной оценке погибло 50 000 человек, не считая жертв самосудов от рук толп и солдат. «Белый террор» практиковался, конечно, не менее широко. Апогей «красного террора» настал в августе-сентябре 1918 г. Но он вскоре пошел на убыль после слома контрреволюционного фронта на Волге и начала революции в Германии, положившей конец оккупации Украины. В ноябре 1918 г. газеты меньшевиков и эсеров снова появились. Была объявлена политическая амнистия, заложники были освобождены, и ЧК был лишен полномочий выносить приговоры, за исключением территорий, находящихся на военном положении. Однако пресса меньшевиков и эсеров была снова закрыта весной и летом 1919 г., когда армии Колчака в Сибири и Деникина на юге России снова непосредственно угрожали существованию Советской власти. Вслед за их поражением наступило новое послабление репрессий. Но они снова ожесточились весной 1920 г., когда белополяки напали на Украину, оккупировав большую часть ее территории, пока контрнаступление Красной армии их не выгнало. Наблюдаемые колебания в интенсивности репрессий говорят о том, что они были скорее ответом на реальную угрозу Советской власти, чем проявлением какой-то идеологии партии, стремящейся к своей диктатуре. 
 
Социально-экономические последствия гражданской войны
 
            Гражданская война, вместе с разрухой, причиненной Мировой войной, оставили российскую экономику в плачевном состоянии. Промышленное производство в 1921 г. представляло всего лишь одну седьмую часть уровня 1914 г. Понадобились долгие 5 лет для восстановления довоенного уровня. Четверть обработанной до войны земли была брошена, а объем сельскохозяйственного производства составлял лишь 60% довоенного. Города обезлюдели, и страшный голод шествовал по стране.
 
Погибло, как следствие гражданской войны, около четырех с половиной миллионов человек – около трех процентов населения страны. За время Мировой войны погибло около двух миллионов человек. В конце гражданской войны было 4,5 миллиона бездомных детей (до войны было 2 миллиона.) Большинство жертв гражданской войны погибло не в боях, а от голода и эпидемий. Около двух миллионов эмигрировало, в том число многие из высокообразованных людей. За месяцы после окончания войны голод унес дополнительно сотни тысячи жизней, некоторые говорят – миллионы. (Поскольку история революции сильно политизирована, почти все важные ее аспекты являются объектом разногласий между историками разных идеологических ориентаций).
 
Но с чисто политической точки зрения самой тяжелой потерей было без сомнения распыление рабочего класса. Уже весной 1918 г. рабочий класс выборгского района Петрограда, самый боевой отряд рабочего движения России, практически перестал существовать: из 69 000 промышленных рабочих, занятых в январе 1917 г., к весне 1918 г. осталось лишь 5000. По всему Петрограду, колыбели революции, число занятых в промышленности снизилось с 406 300 в январе 1917 г. до 120 553 в сентябре 1918 г., а больше всех пострадала металлообрабатывающая отрасль. В июле 1918 г. Ленин обратился к Питерским рабочим с письмом, в котором он их убеждал, чуть ли не умолял, оставить стоящие предприятия и идти в деревню, где можно будет кормить семьи и организовать крестьян.
 
«Сидеть в Питере, голодать, торчать около пустых фабрик, забавляться нелепой мечтой восстановить питерскую промышленность или отстоять Питер, это - глупо и преступно. Это - гибель всей нашей революции. Питерские рабочие должны порвать с этой глупостью, прогнать в шею дураков, защищающих ее, и десятками тысяч двинуться на Урал, на Волгу, на Юг, где много хлеба, где можно прокормить себя и семьи, где должно помочь организации бедноты, где необходим питерский рабочий, как организатор, руководитель, вождь. Каюров (питерский рабочий-большевик – Д.М.) расскажет свои личные наблюдения и убедит, я уверен, всех колеблющихся. Революция в опасности. Спасти ее может только массовый поход питерских рабочих». (Ленин, ППС, т. 36, стр. 523-524).
 
Самые преданные революции рабочие записались в Красную армию или заняли должности в новых государственных и хозяйственных учреждениях. Другие разошлись по деревням в поисках средств выживания. Меньшинство, оставшееся на предприятиях, терпели деморализирующее влияние холода, голода, необходимости дополнять скудный паек мелкой торговлей, ремесленничеством, даже воровством.
 
Рабочий класс, ведущая сила революционного демократического движения России, который никакие царские репрессии не могли остановить, истощился, обескровился в героической борьбе за защиту революции. Коммунистическая партия, насчитывающая в 1920 г. уже 612 000 человек, претендовала на представительство интересов этого класса. Но сам класс перестал существовать как самостоятельная политическая сила, способная сама защищать свои интересы и контролировать государство, которое он сам породил.
 
В конце гражданской войны Россия представляла собой еще более крестьянскую страну, чем до революции. Российская, да и мировая, история убедительно показывают, что крестьяне – и тем более в нищей стране, как Россия – не могут своими силами установить государство, которое отражало бы их интересы. Крестьяне могут стремиться к демократии в какой-нибудь ее форме, но своими собственными силами, без руководства другого класса, они порождают диктатуру, которая их угнетает. В тайном докладе из тамбовской губернии, центра вооруженного крестьянского сопротивления большевикам, советский агент дал следующую оценку политического потенциала крестьянства:
 
«Даже кулаки, самый культурный, самый политически развитый слой... не проявляют, в общем, никакой способности расширить свой кругозор и размышлять на уровне государства в целом. Их экономический склад не выводит их... далеко за пределы их деревни или уезда. Без руководства партий промышленной буржуазии это движение может вести лишь к анархическим бунтам и бандитским разгромам. (J. M. Meijer, The Trotsky papers 1917-22, ч. 2, Лондон, 1971, стр. 552-54, цит. по E. Mawdsley, The Russian Civil War, Бостон, 1987г. стр. 279). 
 
Кто виноват?
 
   Несут ли Октябрьское восстание и большевики ответственность за гражданскую войну со всеми ее тяжелыми последствиями для страны, как многие в современной России считают? Предыдущие страницы дают ответ на этот вопрос. Но стоит вдобавок подчеркнуть здесь некоторые сравнительно бесспорные факты.
 
   Во-первых, не было бы Октябрьской революции, если бы политические представители имущих классов и их социалистические партнеры во Временном правительстве не отказывались выполнить настойчивые требования рабочих, крестьян и солдат, т. е. подавляющего большинства населения: созвать Учредительное собрание немедленно после Февральской революции; провести земельную реформу; отказаться от империалистических целей и вести внешнюю политику, нацеленную на скорейший демократический мир; законодательно ввести восьмичасовой рабочий день; и регулировать экономику для предотвращения, или хотя бы ограничения, наступающего экономического кризиса. Это не были непомерные требования. Все они соответствовали элементарным понятиям справедливости и демократии и в принципе могли вложиться в рамки буржуазной демократии. Но Временное правительство, верное интересам имущих классов, в своей практике их отвергало. Это надо учитывать при назначении ответственности за гражданскую войну.
 
   Из предыдущего следует, что Октябрьское восстание не было произвольным действием партии большевиков, а выступлением трудящихся классов России. Была ли альтернатива Октябрьскому восстанию и переходу власти советам? Была. Но альтернативой не было Учредительное собрание. Оно не могло, ведь, каким-то волшебным образом положить конец непримиримому противостоянию имущих и трудящихся классов, приведшему к Октябрю. Лозунг восстановления Учредительного собрания не имел никакой значительной поддержки среди основных классов российского общества. И кадеты в него не верили, хотя лицемерно продолжали призывать в нему во время гражданской войны.
 
   Реальной альтернативой Октябрьской революции и установлению Советской власти было торжество контрреволюции, установление антинародной военной диктатуры, и кровавая месть обиженных имущих классов. Так, по крайней мере, считали рабочие и политически сознательные солдаты и крестьяне. И очень многое говорит в пользу этого анализа. Мы показали на предыдущих страницах, что Октябрьская революция для рабочих была не бездумным прыжком в социалистический рай, а прежде всего вынужденным выступлением в защиту демократических целей Февральской революции в условиях, когда буржуазия и дворянство открыто стремились к контрреволюции. Это и создало ту динамику, которая приводила рабочих к социализму. В то же время, самые сознательные из них понимали, что социализм останется вне пределов досягаемости без помощи победоносных революций на Западе. 
 
   В-третьих, роль иностранной интервенции. О ней американский историк В. Чемберлен заключает, что «Если бы не было интервенции, если бы помощь Союзников Белым прекратилась в конце (Мировой) войны, русская гражданская война наверно закончилась бы гораздо скорее решающей победой Советов. Победоносная революционная Россия стояла бы тогда лицом к Европе, которая вся бурлила от социальных волнений». Целью интервенции было, конечно, не спасение демократии в России от большевистской диктатуры – она, ведь, еще не существовала, когда интервенция началась. Она была предпринята в поддержку имущих классов России, которые хотели установить свою диктатуру над трудящимися классами. Советское правительство сделало Антанте ряд примирительных предложений в попытке избежать интервенции, но они все были отвергнуты. Интервенция преследовала две основные цели: спасти капитализм в России и подавить в зародыше плохой пример для трудящихся остальных стран, а также классические империалистические цели – защита или завоевание геополитических и экономических преимуществ.
 
   Что касается беспощадности большевиков в защите революции, тут надо задать вопрос: сократила ли или продлила революция войну с ее тяжелейшими для страны последствиями? Пусть сам читатель ответит. Но как бы то ни было, беспощадность большевиков была скорее следствием, а не причиной гражданской войны.
  
Почему революция победила
 
Вопреки ожиданиям всех течений российского марксизма, революция в России выжила без поддержки победоносных революций на Западе, хотя она выжила в сильно искаженной форме, заплатив страшную цену за свою победу. Но чем можно объяснить победу революционного государства, появившегося на свете без скольких-нибудь значительных вооруженных сил, без всякого опыта государственного и хозяйственного управления, и сразу же столкнувшегося с вооруженной оппозицией имущих классов, поддерживаемых значительной частью интеллигенции, офицерского состава старой армии, и самых сильных капиталистических государств мира?
 
            Среди внутренних факторов самым главным, без всякого сомнения, была рабочая база революции. Рабочие были стержнем 5-миллионной (в 1920 г.) Красной армии, состоявшей преобладающе из мобилизованных крестьян, не особенно рвущихся в бой. Многие рабочие заняли места и в советских государственных и хозяйственных учреждениях. Рабочие приносили с собой качества, выработанные ими за годы борьбы с царизмом и с капиталом: преданность делу рабочего класса, инициативу и организаторский талант, политическую трезвость и стойкость, солидарность и готовность на самопожертвование. Даже колебания и оппозиционные настроения менее преданных слоев рабочего класса были вызваны больше разочарованием и лишениями, чем убеждением в реальности или целесообразности предложенных им альтернатив. Часто хватало речи талантливого оратора или скромного увеличения пайка, чтобы рассеять оппозиционные настроения.
 
Во многом благодаря рабочей базе Советской власти, даже в самые тяжелые периоды гражданской войны она не теряла центральной части европейской России, включая Москву и Петроград, местонахождения основной части российской промышленности и главных железнодорожных узлов. Это разрешало государству снабжать Красную армию, несмотря на блокаду, и придавало Красной армии большую мобильность для переброски ударных войск с фронта на фронт, тогда как Белые армии были разбросаны по периферии страны на нескольких фронтах без возможности по-настоящему координировать свои действия. Центральный район был также самым густонаселенным, благодаря чему Красная армия достигла значительного численного превосходства над белыми. Эта территория была компактной, но с достаточной глубиной, позволявшей тактические отступления без того, чтобы создать угрозу существованию государства. 
 
Другим важным внутренним фактором победы было то, что можно условно назвать «благожелательным нейтралитетом» крестьянства по отношению к большевикам. Крестьяне не рвались сражаться ни на какой стороне гражданской войны, и вообще охотно воевали лишь тогда, когда фронт проходил близко к их деревне или уезду, или же в защиту своей местной автономии против политики центрального государства. Но они определенно не желали победы Белых, которая повлекла бы за собой возвращение помещиков и страшное отмщение крестьянам. Крестьяне хорошо осознавали, что единственной организованной силой способной предотвратить белую победу было большевистское правительство. Не меньше чем рабочие, крестьяне не верили в лозунг меньшевиков и эсеров о восстановлении Учредительного собрания. Белые генералы тоже в него не верили. Они боялись народа и вообще не пытались его мобилизовать политической агитацией.
 
Крупномасштабные крестьянские восстания против Советской власти возникли в июне-июле 1919 г. в Московской, Вологодской, Костромской и Ярославской губерниях. Дезертирство из Красной армии и уклонение от призыва стали массовыми. Это был период борьбы Советской власти против Адмирала Колчака, использующего колебания крестьян в Сибири, на Урале и в Поволжье, и Генерала Деникина, делавшего ставку на сопротивление крестьян продразверстке и на движение повстанцев-дезертиров в губерниях центра страны и Украины. В результате, в начале июля «наступил один из самых критических, по всей вероятности, даже самый критический момент социалистической революции» - признавал Ленин в своем письме «Все на борьбу с Деникиным». (Ленин, ППС. Т. 39, стр. 44.). «Вернуть полтора миллиона дезертиров и погасить пожар крестьянской войны» пишет историк Т. В. Осипова,
 
Не удалось ни репрессиями, ни массированной идеологической обработкой населения, ни мерами экономической помощи семьям красноармейцев и льготами средним крестьянам по налоговому обложению, ни помощью кустарям, ни амнистией крестьянам, по «несознательности» участвовавшим в восстаниях. Перелом наступил лишь тогда, когда Деникин стал приближаться к Москве (с юга – Д.М.). Реальная угроза возвращения помещиков на некоторое время ослабила волну крестьянской войны. Пошли на убыль восстания... В эти месяцы в армию вернулось 975 тысяч дезертиров, из них 95,7% добровольно. (Осиповна. Российское крестьянство..., стр. 315-321).
 
Но в конце 1919 г., после разгрома Колчака и Деникина, возобновились многотысячные крестьянские восстания.
 
Наиболее широкие и массовые крестьянские восстания проходили весной 1920 года, когда белые силы были уже разбиты почти по всей территории России. Серьезные угрозы представляли лишь польское вторжение в Украину, вскоре отбитое контрнаступлением Красной армии, и войска Генерала Врангеля в Крыму, против которых Красная армия имела сильное численное превосходство. В мае 1920 г. Партия эсеров, ободренная крестьянским восстанием, восстановила свою прежнюю политику вооруженной борьбы против Советской власти, от которой она отреклась годом раньше. Повсюду крестьяне требовали «советов без коммунистов» и восстановления свободного рынка. Правительство ответило на эти восстания, некоторые из которых возглавляли бывшие его союзники, обычной своей безжалостностью. Но крестьянское движение, вместе с восстанием моряков в Кронштадте в феврале 1921 г. с теми же лозунгами, и одновременная волна забастовок в Петрограде убедили Ленина и его партию в необходимости крутой перемены экономической политики в сторону требований крестьян. Этому содействовали окончательный разгром белых сил и улучшение международного положения Советского государства в начале 1921 г.
 
Третьим более или менее внутренним фактором победы революции было отношение национальных меньшинств бывшей империи, во многом напоминающий «благожелательный нейтралитет» крестьян. Буржуазные и мелкобуржуазные лидеры национальных движений и новообразованных государств, в том числе Польши и стран Прибалтики, были настроены однозначно враждебно к социализму и к Советскому государству. Но они, как и крестьяне, не желали победы Белых армий, лозунгом которых была «Единая и неделимая Россия» и чьи генералы отказывались от сотрудничества с «сепаратистами». Что касается трудящихся классов этих народов, то они не были равнодушны к призыву Октябрьской революции о социальной справедливости, национального равенства и антиимпериализма. Советские военноначальники строго карали проявления великорусского шовинизма в рядах Красной армии, тогда как Белые армии были печально известны своими еврейскими погромами. Белые генералы стремились к восстановлению «тюрьмы народов», а Советское правительство готово было содействовать национальным меньшинствам в самоуправлении и их национально-культурному пробуждению при условии, что правящая Компартия и Красная армия останутся едиными.
 
Этот фактор сыграл решающую роль на двух критических этапах гражданской войны. В сентябре 1919 г., когда генерал Юденич шел на Петроград, буржуазные правительства Финляндии и Эстонии отказались участвовать в походе, который с их помощью наверняка завершился бы победой. Поведение финляндских и эстонских лидеров едва ли удивляет, если учесть, что Белые лидеры отказались признать независимость их стран. По подобным соображениям польское правительство в марте 1919 г. решило не принимать участия в крупномасштабном наступлении Белых армий, когда активные действия польской армии на западной границе России наверное сделали бы возможным взятие Москвы. Вместо этого, поляки дождались поражения Белых армий и только тогда напали на Украину с целью ее аннексии.
 
Другая группа факторов относится к международной обстановке. Интернационализм рабочих и партии большевиков не был просто абстрактной ценностью, а рассматривался как необходимое условие победы их революции. Победоносные революции за границей были нужны не только против угрозы иностранной интервенции, но и потому что внутренние условия России, в том числе возникавшие противоречия между рабочими и крестьянами по поводу продовольственной политики, нельзя было разрешить одними силами России. Рабочие и большевики не раз показывали, что они были готовы идти на серьезные жертвы ради международной революции. Среди прочего, контрнаступление Красной армии, дошедшее до самых ворот Варшавы, было во многом вызвано стремлением Советского правительства установить прямую связь с Германией для оказания поддержки ее революции. (До принятия решения о контрнаступлении, Троцкий выступал против него, утверждая, что оно нарушило бы принцип, что революцию не вывозят на штыках. Он правильно считал, что польские рабочие увидят в наступающих войсках не освободительную пролетарскую армию, а традиционного национального врага Польши). 
 
Хотя революции на Западе, на которые рассчитывали большевики, были подавлены силами буржуазии, 1918-20 годы (1918-23 гг. в Германии) были периодом беспрецедентного подъема и мощнейшей радикализации рабочего движения во всех странах с развитой промышленностью. Революции развернулись в Германии, Австрии, Венгрии, Финляндии. В Прибалтике, Италии и в некоторых регионах Франции и Польши возникали революционные ситуации, которые, однако, не превращались в полномасштабные революции. Великобритания, Канада и США были свидетелями мощнейшего подъема классовой борьбы. Везде наблюдался целеустремленный рост членства социалистических партий, и особенно их левого, революционного крыла, как и числа членов профсоюзов и забастовок. Здесь уместно напомнить снова мнение Премьер-Министра Ллойд Джорджа в его меморандуме Мирной конференции в Париже в 1919 г.: «Вся Европа охвачена революционным настроением. Трудящиеся глубоко неудовлетворенны условиями, какими они были до войны; они полны гневом и возмущением. Массы людей с одного конца европейского континента до другого ставят под вопрос весь существующий социальный, политический и экономический строй».
 
Хотя везде, кроме России, были отбиты революционные наступления трудящихся, подъем борьбы был достаточно мощным, чтобы предотвратить более решительную интервенцию внешних капиталистических сил против российской революции. На этот счет историк Чемберлен пишет: «На мирных переговорах в Париже государственные деятели сидели на тонком слое твердой почвы, под которой бурлили вулканические силы социальных потрясений... Поэтому была одна абсолютно убедительная причина, почему союзные державы не смогли оправдать надежды Белых русских и послать больше войск: не было в их распоряжении больше надежных войск. Общее мнение ведущих политических лидеров и солдат было такое, что любая попытка отправить большее число солдат в Россию по всей вероятности закончилась бы мятежом». (Чемберлен. The Russian Revolution, т. 2, стр. 152). А мятежи были, в том числе среди французских и канадских войск.
 
В разгаре забастовочной волны, захлестнувшей Великобританию зимой 1918-19 гг., когда над мэрией города Глазго развевалось красное знамя, Ллойд Джордж, выступая на  Парижской мирной конференцией, заявил, что «если бы Британия начала военные действия против большевиков, то сама Британия стала бы большевистской и у нас был бы совет в Лондоне». (Braunthal, History of the International, т. 2, стр. 184). В Великобритании не дошло до настоящей революционной ситуации, но ее рабочий класс сыграл непосредственную роль в спасении революции в России. Когда весной 1920 г. Польша напала на Украину, британские докеры не давали своему правительству отправлять оружие полякам. И когда контрнаступление Красной армии подходило к Варшаве, а Великобритания грозила объявить войну Советской России, если та не отведет свои войска, Лейбористская партия Великобритании вместе с профсоюзами организовала по всей стране массовые демонстрации и создала в сотнях городов и местностях комитеты для подготовки всеобщей забастовки. Лидер партии предупредил Ллойда Джорджа, что если он пойдет на помощь Польше, то «это поднесет спичку к взрывчатому материалу, последствий чего никто из нас сегодня не может предвидеть». (Там же, стр. 186). По этому поводу историк Брайнталь комментирует, что это бескорыстное выступление британского рабочего класса «вероятно, спасло Русскую революцию, которая не могла бы выдержать объединенную военную мощь Франции и Великобритании». (Там же). Великобританские рабочие, конечно, хорошо понимали, что поражение революции в России придало бы сильный толчок наступлению их буржуазии против социальных и политических завоеваний британских трудящихся.
 
Еще одним внешним фактором были противоречивые интересы конкурирующих империалистических держав, не позволявшие им координировать свои действия и мешающие им оказывать поддержку Белым в нужной мере. Например, США давно соперничали с Японией за контроль над Тихоокеанским регионом и без всякого энтузиазма относились к японской интервенции в Сибирь с целью аннексией этой богатой ресурсами территории. Франция и Великобритания не особенно приветствовали мечты Белых генералов восстановить величия Царской империи. Великобритания и Царская Россия были, ведь, традиционными соперниками в Азии. А Франция после войны уже делала ставку на вновь созданное польское государство, историческую жертву Царской империи, в качестве своего союзника на восточной границе Германии. И хотя все империалистические державы хотели спасти капитализм в России, они не хотели сильного российского государства, а хотели государства угодного их экономическим интересам.
 
Вместо заключения: Россия при Ленине после гражданской войны
 
В 1921 г., когда бои заканчивались, и перспективы свершения в скором будущем революций за границей отодвигались, большевикам пришлось решать, что делать с властью, которую они отстояли. Как марксисты, они оказались в неожиданном положении во главе социалистического (в смысле его программы) государства, управляющего обществом, в котором практически отсутствовали социальные силы и экономические предпосылки социализма. Большевики осознавали, что из такого материала собственными силами не построить социализм. Но, столько пожертвовав ради победы, они не могли себе представить, чтобы передать власть силам, которые восстановили бы капитализм. И последствиями восстановления советской демократии было бы то, что крестьяне, а может быть и немалая часть рабочих, еще занятых на производстве, выгнали бы большевиков в пользу прокапиталистических элементов.
 
Вместо этого партия приняла с первого взгляда парадоксальную программу частичного восстановления капитализма и одновременно ожесточения политической диктатуры. НЭП (новая экономическая политика), внедренная весной 1921 г., отменила продовольственную диктатуру и восстановила рынок. Продразверстка была заменена продналогом, который был примерно вдвое ниже. А излишки крестьяне могли свободно продавать. Мелкое и среднее предпринимательство в торговле и промышленности были снова разрешены. Была проведена денежная реформа, рубль был стабилизован, деньги снова вошли в обиход.
 
Но это не означало, что большевики отошли от своей социалистической установки. Ленин о НЕПе писал: «Мы открыто, честно, без всякого обмана, крестьянам заявляем: для того чтобы удержать путь к социализму, мы вам, товарищи крестьяне, сделаем целый ряд уступок, но только в таких-то пределах и в такой-то мере и, конечно, сами будем судить - какая это мера и какие пределы». (ППС, т. 42, стр., 192). Если в России не существовало условий для социализма, Советское государство могло создать предпосылки для социализма в ожидании нового всплеска мировой революции. Но для этого партия должна была сохранять в своих руках власть в государстве - «командные высоты» в экономике – в крупной промышленности (которая перешла на хозрасчет), банках и железных дорогах, монополию на внешнюю торговлю. Целью государства было восстановление, а затем расширения, промышленности, тем самым, усиливая численный и политический вес рабочего класса в обществе. Тем временем, государство могло бы содействовать крестьянской кооперации, подготовив почву для социализма и в деревне.
 
Но параллельно с НЭПом, который обозначал отказ от насильственных методов преобразования общества, была ожесточена партийная диктатура: остальные партии были запрещены, и был принят запрет на фракции внутри самой Коммунистической партии, как временная мера для сохранения единства. С точки зрения марксисткой теории ситуация была весьма аномальной, поскольку государство вообще выражает социальный характер общества. А тут государство стремилось отгораживаться от капиталистических влияний этого преобладающе крестьянского общества, чтобы вести его в сторону социализма. По марксисткой теории государство может, конечно, влиять на развитие общества, но все же только в рамках существующих материальных условий. Проект НЭПа явно страдал от идеализма, но другого выбора партия не видела. Надо было продержаться до нового прорыва мировой революции. 
 
В то же время стоит подчеркнуть, что это был период относительно широкой социальной и культурной свободы. Например, в 1922 г. был принят прогрессивный Трудовой кодекс. Не только в теории, но и на практике забастовки были законными, а пресса к ним, было, относилась благожелательно. Профсоюзы пользовались ограниченной, но, тем не менее, реальной независимостью по отношению к администрации предприятий. Процветали разного рода культурные эксперименты. Национальные меньшинства пользовались реальной мерой автономии в деле развития их культур.
 
            Много времени, однако, не потребовалось для того, чтобы марксистская теория показала свою силу. Советское государство не могло долго «плавать» над этим обществом, сохраняя свою социалистическую установку. В годы перед своей смертью Ленин сам все больше выражал тревогу по поводу деспотических и шовинистических проявлений в госаппарате, напоминавших черты царского режима. Реформы власти, которые он предлагал, говорят о том, что он понимал, что единственным выходом было восстановление демократического контроля над государственным аппаратом. Но он не мог решить дилемму социалистического государства в обществе с преобладанием стихийно прокапиталистических сил. Он мог предложить только полумеры, которые Сталин, стоящий в главе партийного аппарата, исполнил чисто формально, полностью извращая намерения их автора. Ленин в Сталине увидел олицетворение означенных проблем и требовал его отстранения от властных должностей. Но он был уже слишком болен, чтобы самому вести эту борьбу, а его союзники, в том числе и Троцкий, недооценивали опасности и пропустили случай.
 
В течение 1920-ых годов образовывался в России новый самодержавный режим, который прятался за идеологическим фасадом социализма, но был глубоко враждебным социализму (если под социализмом понимать общество без эксплуатации) как в России, так и в мире. Но новая правящая элита во главе со Сталиным не восстановила капитализма, как боялась Левая оппозиция в 20-е годы. Капиталистические силы в России оказались слишком слабыми. Вместо этого в конце 20-х годов государство подчинило себе всю экономическую жизнь, лишая и рабочих, и крестьян политических свобод. А в 1936 г. (в Конституции СССР) эта тоталитарная система была представлена советскому народу и всему миру как уже построенный социализм.
 
Основной социальной опорой нового самодержавия была «номенклатура», т. е. армия партийных и государственных функционеров. Но социальной почвой, из которой выросла эта система, было, в конечном счете, нищее, преобладающе крестьянское общество, еще недавно отбросившее варварский, полуфеодальный царский режим, и пережившее семь жестоких лет войны и разрухи. Новая система, которая была ни капиталистическая, ни социалистическая, была исторически нежизнеспособной и пала, в конце концов, жертвой собственных противоречий.
 

 

от 06.11.2017





 








spbpolack.ru – Свободный профсоюз - Полоцк.



Белорусский конгрес демократических профсоюзов -  www.bkdp.org




Представляем вашему вниманию статьи, отображающие мнения конкретных людей - это профсоюзные активисты, политики и просто не равнодушные...

Все статьи »



Свободный профсоюз металлистов (СПМ)объединение работников отраслей народного хозяйства
связанных с металлом.



Главная  |  О профсоюзе  |  Газета «Рабочее слово»  |   Фотоархив  |  Контакты

При перепечатке материалов, активная ссылка на сайт обязательна.
Copyright © 2006-2019


Контакты
Республика Беларусь
г.Минск, ул.Якубова, 80-80
Наши телефоны: +375 (29) 6238204, +375 (29) 3405570
CMS Status-X